Роберт Силверберг - Замок Лорда Валентина

Мозг гейрога был полностью недоступен для Валентина – стена, такая же недоступная, как белые утесы Острова Сна. Валентин ощущал лишь туманные проблески сознания за мысленным щитом Шинаам и не мог пробить его, хотя изливал на этот щит всю свою силу. Мозг дрожащего старого Дилифона тоже был отделенным, но не потому, что был экранирован, а потому, что был открытым пористым, как соты, и не представлял сопротивления; Валентин проходил через него, как сквозь воздух. Ему удалось ощутить контакт только с мозгом Нарамир, но и то неудовлетворительный. Казалось, она пила его душу, впитывала все, что он давал, но все это высыхало в бездонных глубинах ее существа, так что он почти физически чувствовал, что все куда-то проваливается. Он посылал и посылал, но так и не добрался до центра ее духа.

Но он не отступал. С яростной силой он бросал всю полноту своего духа, называл себя Лордом Валентином из Горного Замка и требовал от них доказательств, что он кто-то другой. Он дошел до глубины воспоминаний о матери, о короле-брате, о своем воспитании, о своем свержении в Тил-омоне, о странствиях по Зимролу – обо всем, что сформулировало человека, пробившегося в недра Лабиринта за помощью. Он полностью отдавал себя, пока не выдохся, не оцепенел от истощения. Он повис в поддерживающих руках Слита и Карабеллы, как ненужная одежда, сброшенная владельцем.

Он вышел из транса, боясь провала. Он дрожал от слабости, пот покрыл тело, перед глазами все плыло, и дико болели виски. Он старался обрести силы, закрыл глаза и глубоко дышал. А затем посмотрел на трех министров.

Их лица были жесткими и сумрачными, глаза – холодными и неподвижными. Они выглядели надменными, презрительными и даже враждебными. Валентин испугался вдруг: может, эти трое – ставленники Доминика Барджазеда? Чего он может просить у своих врагов?

Нет, это невозможно, немыслимая вещь, это порождение его усталого мозга, уверял он себя. Нельзя поверить, что заговор против него достиг самого Лабиринта.

– Ну? – хрипло спросил он. – Что вы теперь скажите?

– Я ничего не почувствовал, – сказал Шинаам.

– Я не убежден, – сказал Дилифон. – Такие послания может дать любой колдун. Твои искренность и страстность могут быть и притворными.

– Я согласна, – сказала Нарамир, – Послание может быть как настоящим, так и лживым.

– Нет! – закричал Валентин. – Я был широко открыт перед тобой! Ты не могла не видеть!

– Не достаточно широко, – ответила Нарамир.

– Что ты имеешь в виду?

– Давай сделаем снотолкование вдвоем. Здесь в этой комнате, при этих свидетелях. Пусть наши мозги станут по истине одним. Тогда смогу я оценить правдоподобность твоей истории. Согласен? Выпьешь наркотик? Со мной?

Валентин обеспокоенно взглянул на своих спутников и увидел на их лицах отражение своей тревоги – у всех, кроме Делиамбера, выражение лица которого было пустым и нейтральным, словно Делиамбер был совершенно в другом месте. Рискнуть? Смеет ли он? Наркотик может лишить его сознания, сделать абсолютно прозрачным, полностью уязвимым. Если эти трое связаны с Барджазедом и хотят сделать Валентина беспомощным, это, видимо, нелегкое дело. Предложение войти в его мозг исходит не от какой-нибудь деревенской толковательницы, а от толковательницы Понтификса, женщины по крайней мере столетнего возраста, хитрой и могущественной, прославленного мастера Лабиринта, контролирующей все включая самого Понтификса. Делиамбер намеренно не подал никакого знака. Решение целиком лежит на Валентине.

– Да, – сказал он, глядя ей в глаза. – Если ничто другое не подходит, пусть будет толкование. Здесь. Сейчас.

Они похоже, ожидали этого. Прислужники по сигналу принесли все необходимое: толстый ковер ярких цветов с темно-золотой каймой, высокий графин из белого полированного камня и две изящные фарфоровые чаши. Нарамир вошла со своего кресла, своими руками налила в чаши сонного вина и одну предложила Валентину.

Он взял чашу, но выпил не сразу. Однажды он так же принял вино из рук Доминика Барджазеда, и от одного глотка все изменилось. Может ли он сейчас выпить это, не опасаясь последствий? Кто знает, какое новое колдовство приготовлено здесь для него? Где он проснется и в каком обличье!

Нарамир молча наблюдала за ним. Глаза толковательницы снов были непроницаемы, таинственны, пронзительны. Она улыбалась почти двусмысленной улыбкой, то ли ободряющей, то ли торжествующей. Он поднял чашу в коротком салюте и поднес к губам.

Эффект был мгновенным и неожиданным. Валентин покачнулся. Туман и паутина окутали его мозг. Может, эта специя была много крепче, чем та, что давала ему Тизана в Фалкинкипе? Какая-то дьявольская добавка Нарамир? Или он сам был сейчас чувствителен – усталый и истощенный от пользования обручем? Затуманенными глазами он увидел, что Нарамир выпила свое вино, бросила пустую чашу прислужнику и быстро сняла платье. Ее нагое тело было гибким, гладким, девичьим – плоский живот, стройные бедра, высокие округлые груди. Колдовство, подумал Валентин. Да, колдовство. Кожа ее имела глубокий коричневый оттенок. Почти черные соски уставились на Валентина, словно слепые глаза.

Он был уже слишком опьянен наркотиком, чтобы раздеться самому: это сделали руки его друзей. Он почувствовал холод и понял, что он голый.

Нарамир поманила его к ковру. Валентин подошел на подгибающихся ногах и она уложила его. Он закрыл глаза, представляя что он с Карабеллой, но Нарамир ничуть не походила на Карабеллу. Ее объятия были сухими и холодными, тело твердое, неэластичное. В ней не было ни тепла, ни вибраций. Ее юность была лишь хитроумной проекцией. Лежать в ее объятиях было все равно, что на ложе из гладкого холодного камня.

Всепоглощающее озеро тьмы окружило его, густая, теплая маслянистая жидкость становилась все глубже, и Валентин легко уходил в нее, чувствуя, как она приятно скользит по его ногам, по талии, по груди.

Он чувствовал, что его засасывает водоворот, как в тот раз, когда его заглотил морской дракон. Так легко и приятно было не сопротивляться, куда лучше, чем бороться. Так привлекательно, так маняще – отказаться от всякой воли расслабиться, принять все, что может случиться, позволить себе идти вниз. Он устал. Он так долго боролся. Теперь он может отдыхать и позволить черному прибою сомкнуться над ним. Пусть другие храбро сражаются за честь, за власть, за аплодисменты. Пусть другие…

Нет.

Вот чего они хотели: поймать его в ловушку его собственной слабости и усталости. Он был слишком доверчив, слишком бесхитростен; он ужинал с врагом, не знал этого, и был погублен; он будет погублен еще раз, если откажется сейчас от усилий. Сейчас не время погружаться в теплые черные озера.