Томас Венцлова - Собеседники на пиру

Все это стремление к деструкции, к нарушению культурных норм (или, что, по сути дела, то же самое, к установлению мертвого механического порядка, ср. с. 177–178) закономерно ведет к поджогу (с. 400–401) и убийству (с. 415–416) — кощунственной жертве, которая пародирует священную жертву, основное событие христианской истории. Этой жертвой завершается текст романа и безвыходно замыкается его мир — в противоположность Жертве, которая, согласно христианской догматике, привела к размыканию мира и началу подлинной истории. Миф Сологуба оказывается структурной инверсией мифа о спасении.

Этот основной сюжетный ход подкреплен многочисленными, подчас очень тонкими символическими приемами. Указывалось, например, что он повторяется на чисто языковом уровне [116] Connoly Julian. Op. cit.; ср. также Селегень Галина. Прехитрая вязь (Символизм в русской прозе: «Мелкий бес» Федора Сологуба). Washington, D.C., 1968. С. 150–204; Greene Diana. Op. cit. P. 114–115. . В речи персонажей — скудной, переполненной бытовыми, канцелярскими, ораторскими клише, маразматическими «словесными играми» (с. 73, 91, 99, 230, 238–239, 245 и др.), псевдологизмами (например, с. 80), рифмованными упражнениями, пародирующими самый принцип искусства (с. 138–140), постепенно нарастает информационный шум, беспорядок, энтропия, и последняя фраза романа говорит об отмене, исчезновении языка («[…] Передонов сидел понуро и бормотал что-то несвязное и бессмысленное», с. 416) [117] Ср. Connoly Julian. Op. cit. P. 364. .

Другой ход, подчеркивающий, что «мир лежит во зле» [118] Cp. Rabinowitz Stanley J. Fyodor Sologub’s Literary Children: The Special Case of The Petty Demon // Fyodor Sologub. The Petty Demon. P. 350. , — частые отсылки к мифологеме первородного греха (кража яблок, с. 154; яблоки на столе у сестер Рутиловых и песня Дарьи «Нагой нагу влечет на мель», с. 209 и т. п.).

Поистине бесовским игрищем, торжеством безобразия и хаоса предстает одно из ключевых событий романа — маскарад, который устраивает антрепренер с выразительным именем Громов-Чистопольский (с. 383). Практически все его участники одеты в костюмы, отсылающие к народной (и не только народной) демонологии. Среди них мы видим Диану (или Гекату, демоническое божество луны, с. 380, 387), медведицу (животное, традиционно символизирующее похоть и отождествляемое с сатаной, с. 385) [119] Иванов Вячеслав Вс., Топоров Владимир. Медведь // Мифы народов мира. М., 1982. Т. 2. С. 130. , кухарку (олицетворение адского огня, с. 380), колос (фаллический символ аграрных культов, признанных церковью бесовскими, с. 384), множество иноземцев и иноверцев , которые в русской традиции издавна репрезентируют бесов [120] Рязановский Ф. A. Op. cit. С. 51, 79; Аверинцев Сергей. Бесы // Мифы народов мира. М., 1980. Т. 1. С. 170. (с. 382, 384, 386; сюда же относится костюм Саши Пыльникова, с. 379 и др.). Здесь нелишне вспомнить замечания Бахтина о маскараде как вырожденном варианте карнавала, где уже утрачен «возрождающий и обновляющий момент» [121] Бахтин Михаил. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и ренессанса. М., 1965. С. 47. . Укажем, что в сцене маскарада, по-видимому, присутствуют отсылки к гетевской Вальпургиевой ночи: ср. хотя бы «унылую даму», наряженную ночью (с. 385), сходство Грушиной с раздетой ведьмой у Гёте (с. 380, 386–387), появление на сологубовском маскараде, как и у Гёте, генерала (а именно Вериги, с. 392), особенно же тот факт, что Сашу спасает от толпы персонаж, одетый германцем (с. 386, 397–400).

Но маскарад — лишь предельный случай шабаша, который разыгрывается на страницах «Мелкого беса». Передонов в прямом смысле слова окружен нечистой силой. Нет, по-видимому, ни одного персонажа, который не был бы с ней тем или иным способом связан, тем или иным намеком породнен [122] Ср. Иванов-Разумник. О смысле жизни: Ф. Сологуб, Л. Андреев, Л. Шестов. Санкт-Петербург, 1910. С. 43. .

«Бесовидность» многих действующих лиц романа уже рассматривалась в литературе о Сологубе. Прежде всего это относится к двум вдовам — Вершиной и Грушиной [123] Ср. Селегень Галина. Op. cit. С. 137–139. . Обычно они интерпретируются как ведьмы, колдуньи, но точнее было бы считать их бесами женского пола [124] Ср. Рязановский Ф. A. Op. cit. С. 46. . Вершина и Грушина — персонажи с намеренно сходными именами — представляют собой контрастную пару [125] Ivanits Linda. Op. cit. P. 315. ; они противопоставлены по многим характеристикам, которые, однако, всегда сохраняют демоническую семантику. Так, Вершина многократно и назойливо связывается с черным цветом и дымом, Грушина — с серым цветом и пылью [126] Ср. Максимов Сергей. Op. cit. С. 7–8, 62; Рязановский Ф. A. Op. cit. С. 46, 68, 119. . Вершина — владелица «отравленного сада» (с. 42–43), наполненного колдовской флорой [127] Ср. Максимов Сергей. Op. cit. С. 181. (инверсия Эдема); Грушина — хозяйка угрюмого дома, где царит «мерзость запустения» и дерзят злые дети, определенно напоминающие чертенят (с. 75, 169–170) [128] Максимов Сергеи. Op. cit. С. 26; Рязановский Ф. A. Op. cit. С. 53. . Обе они ворожат, хотя в случае Вершиной это означает заманивание [129] Максимов Сергей. Op. cit. С. 15–16. (с. 42, 111, 115, 150, 264), в случае Грушиной — гадание (с. 76–77,149). Показательны и их имена. Фамилия Вершиной [130] Ошибочное объяснение у Линды Иваниц ( Ivanits Linda. Op. cit. P. 323). связана со словом верша (рыболовная снасть): Вершина есть своего рода «ловец душ» (инверсия евангельского мотива). Фамилия Грушиной связана со словом груша в смысле «кукиш, дуля» (магический и одновременно издевательский жест, реализуемый в сюжетной функции Грушиной — лгуньи и обманщицы).

Ничуть не менее характерна фигура Мурина, которая, насколько нам известно, не привлекала внимания исследователей. На бытовом уровне Мурин — персонаж гоголевского плана: «помещик громадного роста, с глупою наружностью, владелец маленького имения, человек оборотливый и денежный» (с. 77–78), за которого выдают живущую у Вершиной польку Марту (с. 336). Однако мурин («мюрин», «эфиоп») есть постоянное обозначение беса в древней русской литературе [131] Рязановский Ф. A. Op. cit. C. 51, 55, 79; Аверинцев Сергей. Op. cit. C. 170. Любопытно, что Муриным назван инфернальный персонаж в «Хозяйке» Достоевского. . Эта функция Мурина особенно подчеркнута в сцене передоновской свадьбы: он вваливается в церковь растрепанный, с пьяной компанией, хохочет и кощунствует (с. 319–320). Вполне аналогичные описания известны в православной традиции. По житию Пафнутия Боровского, один старец заметил в церкви «некоего мурина, имуща на главе шлем остр зело, сам же клокат от различных цветов клочие имый» [132] Цит. по Рязановский Ф. A. Op. cit. С. 51. ; преподобный Макарий Александрийский «увидал в церкви […] черных эфiопов, […] быстро бегавших туда и как бы летающих. […] эфiопы эти подсаживались к каждому брату и смеялись» [133] Там же. С. 79. . Стоит заметить, что свадьба (как и новоселье, другое важное событие романа) считалась особенно опасной и жуткой порой, когда влияние нечистой силы проявлялось сильнее, чем когда-либо [134] Максимов Сергей. Op. cit. С. 31, 107–108. .