Александр Накул - Глазами волка [СИ]

Стены Новой Столицы были устроены так же. Так Лик знал, что у этой стены есть специальное название — протейхизма. В скифском языке пока не было слов для таких деталей фортификации.

Уже в поле Лик усмехнулся. Ясное дело, в этот город его больше не пустят, даже под видом волка. А он всё равно придумывает, как можно туда пробраться.

Потом он вспомнил Ифито и Мелито. Они сливались, перемешивались, и друг с другом, и со всеми девушками, которых он видел или даже не видел в городе в один образ, смутный, но пленительный. И этот образ был настолько привлекателен, что Лик почувствовал, как его душат слёзы...

Уйти из города оказалась делом небыстрым. Нужно было пересчитать тех, кто был на собрании, чтобы не пострадали посторонние скифы. И всё равно пришли не все. Те, кто числился в рабах, должен был получить волю, а агораномы — подсчитать и возместить ущерб их хозяевам.

Маэс на это заметил, что обнищавшие меотийские крестьяне стоят дёшево, намного дешевле скифов. Так что хозяева только выиграют.

Пока длилось ожидание, возле.главных ворот разбили лагерь. Скифы снова жили в знакомых шатрах.

Стоял полдень следующего дня. К Маэсу прибыл неизвестный гость в закрытом паланкине. Лик стоял у входа в лагерь, опираясь на ту самую посеребрёную луну, словно на щит.

— Хамсы бы сейчас,— пробормотал на ходу тот, что был привратником.

Лик признал трагизм этой потери. Рыбу разводили прямо у городских стен, в здоровенных цистернах из цемента. Кефаль, скумбрия, осётр, камбала. Но больше всего было хамсы. Дешёвая, жирная, вкусная, она продавалась везде. Это морская рыба, в степи её не достать….

— Вы куда теперь пойдёте?— раздался за спиной знакомый голосок.

Это был Ихневмон, с корзинкой яиц и целой горой жареной хамсы на подносе. Аромат от хамсы шёл что надо.

Головы первых покупателей уже показались из шатров .

— Куда мы пойдём, мы и решим,— ответил Лик,— А где Килон?

— А что ему тут делать?

— А что ты здесь делаешь?

— Как всегда. Выясняю.

— У тебя не получится,— усмехнулся Лик,— Мы знаем ещё меньше, чем ты.

— В Совете большое брожение,— вполголоса сказал Ихневмон,— Евдокс говорит, что нельзя разбрасываться солдатами. Может быть, вам предложат остаться союзниками и пошлют куда-нибудь на разведку.

— Если нам заплатят — я не против,— Лик принял позу, которая, по его мнению, подходила начинающему полководцу,— Мы пока не решили, к кому поступим на службу. Может быть, мы совершим несколько подвигов и город опять откроет нам ворота.

— Совет не станет отменять своё же решение.

— Геракла и Конана тоже прогоняли из города,— произнёс Лик бесстрастным голосом,— А потом звали обратно. Но глупые горожане так и не дождались спасения. За годы приключений эти великие герои и без того завоевали себе по царству.

— Я тоже слышал одну историю,— отозвался Ихневмон,— Не про героев, а про обычных людей. Не знаю, правдива она или нет, но к твоему случаю отлично подходит.

Далеко, за Гирканским морем, жил один сармат из племени аорсов. А аорсы, как ты знаешь, до сих пор не признают городов. Они живут шатрах, ходят за стадами, и имущество считают в овцах и лошадях.

И вот этот аорс посватался к девице из другого племени и пожелал кочевать с её семьёй. Родичи невесты согласились, сыграли свадьбу по сарматскому обряду — я, если что, не знаю, как у них свадьба устроена — потом жених забрал своих овец, сел на коня и поскакал в стан невесты.

Но один вопрос не давал ему покоя. Какую славу он о себе оставил? Вдруг родня, когда он уже не может услышать, называет его дураком и рабом женщин?

К вечеру сармат уже не мог терпеть. Он сказал жене, что собирается совершить в горах жертвоприношение Аресу, вскочил на коня — и поскакал к стоянке своей прежней семьи.

Когда вдали показались знакомые шатры, он спешился и пешком подкрался к стоянке. Собаки узнали его и не стали поднимать шум. Вот сармат подкрался совсем близко, спрятался за шатром и стал слушать, что говорят.

Он угадал правильно. Говорили о нём.

— Какой он смелый,— говорила его бабушка,— Не побоялся уйти в семью чужаков, чтобы новыми подвигами показать, что он настоящий мужчина.

— Какой он красивый,— говорила его мать,— Он уговорил выйти за себя такую красавицу.

— А ещё он бестолковый,— сказала маленькая двоюродная сестра,— Однажды ночью вышел в поле, но, наверное, о невесте задумался. Поэтому не заметил, что мочится прямо на шатёр. Я просыпаюсь, трогаю — а у меня под лежанкой уже мокро, и ещё и ещё подтекает...

Тут сармат не выдержал. Выскочил из-за шатра, схватил девочку за шиворот и как начнёт её трясти!..

— Следи за своим языком, мелкая!— кричал он.— Какая разница, куда и как я мочился? Ты что — не видишь, что меня больше здесь нет?!

— Вот ты — как тот сармат, пусть ещё и не женатый,— пояснил Ихневмон,— Думаешь, что если уберёшься из города, тебя тут немедленно забудут. Не забудут! И мятеж припомнят, и всё остальное. Гераклу до самой смерти не простили его безумие, сколько подвигов он не совершил. А вам, волкам, тем более ничего не простят. Слышал наверное, что нельзя с волками и медведями заключать мира?

56

Изгнанники шли через дикие горы Таврии.

Тропа извивалась, словно пойманная змея. Иногда она пропадала и им приходилось продираться через кустарники и карабкаться, хватаясь за нагретые солнцем камни.

Лето всё ближе. Над безлюдными горами трепетало марево. Кривые корни крошили белые, как кости, скалы. И невидимое море шумало за отрогами острых хребтов.

Горный ветер и тяжёлый жар солнца беспощадно сдирали с изгнанников городской лоск. Почти все шагали в волчьем виде. Так легче охотиться на сусликов и хорьков, разгрызать их жёсткое мясо и спать на голой земле. Все уставали страшно, сил на метаморфозы не оставалось.

Только Лик, Маэс и дежурные по обозу оставались в человеческом облике. Здесь без городских теней, жар колючего солнца не позволяли ни раздеться, ни одеться — так и ехали, без нижних рубах, обернувшись задубевшими дорожными плащи. Тощие быки боязно косятся на серых спутников, но всё равно тянут обоз. Видимо, они догадываются, что волки — не совсем настоящие.

Они устроили привал возле скального обломка, похожего на плавник исполинской акулы. Внизу — тощая долина, тоненькая лента ручья сверкает на полуденном солнце, словно лезвие стального кинжала.

Телеги поставили вокруг костра, чтобы получилось простейшая крепость. Волки набились внутрь и разлеглись, навострив уши. Теперь Лик и Маэс могли обозреть своё воинство — может и не грозное, но вполне опасное.

Никто не говорил, но все понимали — летом легче выжить, и войны тоже начинаются летом. Скифская кровь бурлила в сердцах и щипала горло. Каждый изгнанник понимал, что что он хочет войны — но пока к ней не готов.