Сергей Малицкий - Вакансия

– Все, я пас! – рассмеялся Шакильский. И продолжил: – Я тут, когда осмотрелся, начал все исследовать да проверять. Раз столкнулся с Диром, другой, смотрю, а он вроде меня. Тоже в каждый овраг нос норовит вставить, в каждую сторону глаза выпучить.

– И стали тут мы пучиться хором, – с усмешкой проскрипел Дир.

Леший ехал на действительно крепкой лошадке, расставив ноги в стороны, и с любопытством смотрел, как шуршит и пригибается задеваемый ими кустарник.

– Ты, кстати, вот еще вспомни что, Женя, – подал голос егерь. – Сам-то ты почему здесь? Не любопытство ли и тебя привело ко мне домой? Или только работа?

– Далеко нам? – спросил Дорожкин, ерзая в седле. Первые полчаса, в которые он, казалось, привык к верховой езде, прошли, и теперь каждый шаг серой отдавался во всем теле.

– Ты не смотри на Дира, – оглянулся Шакильский. – Он, считай, что деревянный. Ноги в стремена вставил? Вот и опирайся на них, ногами работай, а то полуденную раскоряку я тебе обещаю. Впрочем, по-любому обещаю.

– Так куда мы? – вновь спросил Дорожкин. – Никак в Тверскую область нацелились?

– Ты забыл, – показал на небо Шакильский. – Забыл про cirrocumulus tractus!

– Ну нет их, и что? – не понял Дорожкин. – Может быть, над нами нет авиамаршрутов. А что касается военной авиации – в стране кризис, экономят топливо.

– Давненько они его экономят, – пробурчал Дир, который и на ходу умудрился уставиться носом в читалку.

– Ладно, – хмыкнул Шакильский. – Часа через два будем на месте. Ну или через три, если ты задницу сотрешь и мы медлить начнем. Там и посмотрим. Тут в любую сторону больше двадцати – двадцати пяти километров не пройдешь.

– Почему? – удивился Дорожкин. – Ну здесь-то заповедник, это понятно, а на юге – там же дорога, дачи, деревни.

– Ну просто как малое дитя, – пробурчал, не отрывая взгляда от читалки, Дир.

– Это пройдет, – неожиданно строго ответил Шакильский и во второй раз за день резко поднял вверх руку. И серая Дорожкина, и конек-горбунок Дира замерли одновременно, словно были выдрессированы именно на этот жест.

– Слышишь? – прошептал егерь через секунду.

Дир подобрал под себя ноги, поставил их на землю, на которой виднелись слабые, отпечатавшиеся в мерзлой земле следы уазика, спрятал читалку за пазуху. Стянул вязаную шапку, покрутил лысой головой.

– Слышу, – сказал через минуту. – Но он близко не подходит, да и не возьмем мы его, пока он грязью движется. Я туда не полезу, испекусь. К тому же кто его знает, вдруг он и меня переможет? Есть у меня подозрение, что это не маленькая собачка.

– О ком речь? – негромко, но как можно бодрее спросил Дорожкин, пытаясь скрыть замешательство. Вокруг стоял светлый и прозрачный сосновый лес, в котором не наблюдалось никакого движения. – Кстати, давно хотел спросить, что тут… с птицами?

– Мало тут птиц, – с ленцой ответил Дир. – И зверья мало. Обычного зверья мало. Да и необычного нет, считай. Почти нет. Уходит он отсюда… Потом расспросы, потом. Адольфыч завозил сюда и птиц, и зверье выпускали, но толку нет. Не держатся, бегут. Или гибнут. Ну я у себя кое-кого сберегаю. Кабанчиков там, косуль, лосей, еще кое-кого по мелочи, а тут мало. Гибнут.

– Говори уж как есть. – Рука Шакильского по-прежнему лежала на прикладе карабина. – Не сами гибнут, а их гибнут.

– Тогда… – Дорожкин нервно сглотнул. – Тогда какой смысл работать егерем, если нет зверей?

– А не буду работать егерем, так их и не будет никогда, – прошелестел Шакильский и вдруг расплылся в нервной улыбке. – Отстал вроде. Или в обход пошел. Затаился. Прибавим чуть-чуть. До полудня хочу успеть.

Отряд двинулся дальше, и Дорожкин, еще раз посмотрев на след уазика, пробормотал:

– Маргарита и Ромашкин то и дело в каких-то ссадинах возвращаются, а в чем дело, не говорят. А меня один раз позвали на охоту, так я чуть не…

– Подчищают они территорию, не охотятся, а подчищают, – объяснил Шакильский. – А когда тебя вот позвали, именно что охота была. То, что они подчищают, в грязи таится. Или в паутине, если по-другому. Тут, говорят, грязь близко. Оно выбирается наружу, тут его и… Но я в таких делах не участвую. Мое дело – чистый воздух да граница…

– Опять граница, – вспоминал давний разговор Дорожкин и вдруг вздрогнул, стиснул кулаки, зажмурился. Как же он мог упустить? Вера Уланова пропала в шестьдесят первом году. Ну так и Дубицкас был выписан из квартиры в шестьдесят первом году. Совпадение? Выписан был в связи со смертью, но все еще бродит по институту. Может быть, и Вера Уланова бродит где-то?

– Ничего странного не заметил сегодня с утра? – обернулся Шакильский.

– Да все странное, – пожал плечами Дорожкин и, с окатившей его уже в который раз волной ужаса, вспомнил вчерашнее приключение в квартире Козловой. – Уланова странная, ты странный, лошади странные, небо вот странное, чистое какое-то, как ты говоришь, дом Улановой странный.

– Вот, – кивнул Шакильский. – О том и речь. Запомни это, парень. Дом у Улановой необычный. Я, когда впервые его увидел, рассматривал долго, потом только постучался. Постучался, да чуть не пожалел. Каюсь, сначала испугался. Когда человек не в себе, это очень страшно. Потом едва не влюбился, но сразу почувствовал, что-то не то с ее красотой. Но так или иначе, а к домику-то прирос. Помогаю частенько. А все почему? Из-за любопытства. Любопытство – важная штука.

– Но очень опасная, – заметил Дир, все так же вычитывая что-то в своей читалке.

– Согласен, – кивнул егерь, и Дорожкину в который уже раз показалось, что светлый бор по сторонам дороги наполнен не только тишиной и свежестью, но и опасностью.

– Прибыли, – спрыгнул с лошади Шакильский, когда тыльная часть Дорожкина отчаялась уже дождаться окончания мучений. – Смотри-ка, еще пара метров в плюсе. А когда ты, парень, появился, на пятьдесят метров отыграло сразу.

Дорожкин в недоумении обозрел округлую полянку, на которую выбрался отряд, сполз на сухую мороженую траву. Попытался сделать один шаг, другой и так и пошел, расставив ноги и жалея, что не может сию секунду завалиться на мягкий диван и забыть и о собственном любопытстве, и о возможном сумасшествии, и о городке Кузьминске со всеми его обитателями.

– Не слишком спеши, – посоветовал ему Дир. – Сначала надо оглядеться как следует, подумать.

– Лошади? – вспомнил Дорожкин.

– О лошадях не беспокойся. – Шакильский передернул затвор карабина. – Они просто так не убегут. А если кто нападет на лошадок, радоваться надо, что не на тебя. О том, что вокруг, думать надо. В лесу без думки нельзя.

– Мы уже в Тверской области? – спросил Дорожкин, разглядывая по-особенному темный и высокий лес на дальней стороне поляны. Издали казалось, что под лапами елей стоит ночь.