Сергей Малицкий - Вакансия

– А кто его знает? – пожал плечами Дир. – С одной стороны, вроде как да, а с другой…

– Ну ладно, – закинул карабин на свободное плечо Шакильский. – Хватит мучить инспектора.

– Так пусть он дурака выключит, я сразу и мучить его перестану, – улыбнулся Дир, и Дорожкин тут же подумал, что и Дир, и Шакильский не просто так взяли с собой бедолагу инспектора развеяться на выходные, а именно что сопровождали его в нужное место. В нужное им место.

– Все просто, – сказал Шакильский, поглядывая в сторону темного леса. – С каждым из нас происходит нечто такое, что кажется нереальным, неправильным, невозможным.

– Ну не с каждым, – скрипнул Дир, поймал улыбку егеря и поправился: – Или не всегда.

– Весь вопрос, как на это реагировать, – продолжил Шакильский. – Можно решить, что ты сошел с ума.

– Или сошли с ума все вокруг, – заметил Дир.

– Можно решить, что все это сон, – прищурился егерь. – Не самый плохой вариант, кстати.

– И даже попытаться проснуться, – добавил Дир.

– Но если не получится… – Шакильский замолчал.

– …продолжать спать, – закончил Дир.

– Долго репетировали? – спросил Дорожкин.

– Думали долго, – отозвался Шакильский. – Что тебе сказал Адольфыч? Меня интересует последняя версия.

– То, что это заповедник, – пожал плечами Дорожкин. – Для всякой нелюди, нечисти, людей с особыми способностями. А вам разве говорил что-то иное?

– И нам говорил то же самое, – кивнул Шакильский. – Мне, по крайней мере. Дир слишком занят чтением, ему не до откровений Адольфыча.

– Это ему не до меня, – заметил Дир, – к счастью.

– Хорошо, хорошо, – поднял руки Дорожкин. – Вы меня убедили. Если это сон, надо продолжать спать. Если это коллективное сумасшествие, надо расслабиться и находить в этом определенный кайф. Или интерес. Мне Адольфыч сказал, что будет очень интересно. Пока не обманул. Кстати, он не обманывает. Он ведь просто уточняет, не так ли?

– Вот, – расплылся в улыбке Шакильский. – Я все не мог слово подобрать. Адольфыч уточняет. Точно. Уточняет. Ну так давай и мы попытаемся уточнить? Пошли, парень. Сумку свою возьми, у тебя ж там колбаска копченая? Я почуял. Не обратно же ее тащить?

Полоса проходила метров за десять до леса. Дорожкин бы не заметил ее вовсе, но Дир расставил руки, да и Шакильский поймал его за шиворот.

– Смотри.

Трава под ногами менялась, словно была отсечена невидимой линией. Там, где стоял Дорожкин, она была сухой, желтоватой, побитой заморозками. Через шаг становилась серой и как будто живой. Только не торчала вверх разнотравьем, а курчавилась, изгибалась вдоль земли.

– Граница? – недоуменно спросил Дорожкин, но Шакильский уже обогнал его и шагнул через линию. Шагнул и мгновенно и сам стал серым, и потерял в росте полметра, если не больше. И Дир шагнул вслед за ним, но не уменьшился, а как будто еще вырос и раздался в стороны, вовсе предстал великаном.

– Иди сюда, – сказал Шакильский, но его голос был глухим, словно говорил он сквозь стену.

– А сможет? – повернулся к нему Дир.

– Сможет, – кивнул Шакильский. – Должен. У него ж нет этой дряни над головой.

– Какой дряни? – спросил Дорожкин, шагнув вперед.

Ничего не изменилось, только Шакильский и Дир стали прежними, да серость вдруг оказалась за спиной, а цвет появился именно там, где теперь стоял Дорожкин. Трава стала зеленой, пусть цвет ее и отличался от цвета обычной травы, был того странного оттенка, которым могут похвастаться разве только ели, которые Дорожкин привык называть «голубыми». Да и огромные деревья, которые вздымались над головой, тоже были чуть иными.

– Расстегивайся, – посоветовал Дир. – Тут теплее, чем там.

– Как это может быть? – не понял Дорожкин. – Здесь стена, что ли? Или еще что?

– Что-то вроде стены, – кивнул Дир и посмотрел на Шакильского. – Ну и что дальше?

– Продолжим концерт, – решил Шакильский, вставил в рот два пальца и оглушительно свистнул. Откуда-то издалека донесся едва различимый свист.

– Чего ждешь? – с интересом посмотрел на Дорожкина Дир. – Садись. Видишь, два бревнышка лежат? Вот наша столовка. А на том камне мы закуску раскладываем.

В отдалении в траве и в самом деле высился плоский валун, возле которого в траве тонули два сухих бревна, причем они не были отпиленными кусками ствола, а скорее выломанными, с торцов торчала щепа.

– Вот. – Шакильский поставил на камень бутыль самогона, плюхнул пакет с солеными огурцами и мочеными яблоками. Развернул кулек с Лизкиными пирожками, примостил стопку одноразовых стаканчиков. – Что у вас?

– Брусничка и мед, – стукнул туесками Дир.

– И вот. – Дорожкин выложил колбасу, хлеб, соль и коньяк.

– Ничего себе! – присвистнул Шакильский. – Ты что, сын губернатора?

– Тракториста, – буркнул Дорожкин и покосился в чащу. – Просто мини-бар в квартире пока бесплатный. Мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит? И как я должен дальше действовать: продолжать смотреть сон или держать руку на кнопке дурака? Кто там за деревом?

– Грон, Ска, Вэй! – крикнул Шакильский. – Идите сюда. Он вас все равно увидел.

– Вэй не пойдет, – заметил Дир, но Дорожкин уже не слушал лешего.

Кусты, раскинувшиеся под крайними соснами, зашелестели, и вниманию Дорожкина предстали две фигуры. Одна принадлежала высокому существу, обладающему абсолютно человеческим, открытым, даже изящным лицом; все остальное скрывалось под длинной зеленоватой хламидой. Другая была человеческой вся, но ее человечность казалась шутейной, игрушечной. Пухленькие красноватые щечки окружали пухленькие же губки над круглым подбородком. Из-под длинных ресниц смотрели настороженные глаза, над красноватым лбом торчала щетка непослушных волос. И все тело второго гостя было точно таким же, округлым, крепеньким, красноватым, по крайней мере, все, что не скрывалось меховой жилеткой на голое тело и короткими меховыми штанами.

– Здрасте! – поклонился камню маленький и плюхнулся напротив Дорожкина, взъерошив волосы ухватистой пятерней. – Грон – это фамилия. Звать же меня Ша. А длинного зовут Й. Не, вообще-то у него длинное имя, но из приличных звуков только – Й. А Ска – это фамилия. Раньше как-то без фамилий обходились, а тут что-то проняло, да. Заразное это дело оказалось. Все теперь фамильничают.

Высокий кивнул и занял место рядом с маленьким, хотя присел он или замер, Дорожкин так и не понял. Впрочем, он даже размышлять об этом не стал, хватило уже того, что абсолютно человеческое и даже красивое лицо высокого было в полтора раза больше лица обычного человека.

– А Ф не выйдет, да, – махнул короткой ручкой Грон. – Вэй-то тоже фамилия. А зовут Ф. Только не Фэ, не Фу, не Эф, а Ф. Да. Такое имя, да. Он, правда, говорит, что В его зовут, но на самом деле-то мы знаем… Он не боится, нет. Но у него так принято. Как нового человека увидит, два дня стесняется. Там стоит, за елками. Причем если двух новых увидит, то один день стесняется. Ну а больше двух, так сама наглость. Вовсе не стесняется. Ничего, я ему принесу перекусить. В стаканчик отолью да в туесок соберу чего, да.