Виктор Глумов - Дети сектора

Шейх проанализировал его предложение и пришел к выводу, что масовец прав: заблудятся.

– Да. Возвращаемся.

– Если они погонятся, убежим, – сказал Ваня, перелезая через ствол с опятами.

Шейх вскинул бровь и ответил:

– Ты, быстроногий олень, убежишь, а меня сожрут. Я стар, слегка ранен и адски голоден. Не ел, наверное, трое суток.

Когда добрались до трассы, она была пуста. Шейх перелез через отбойник и захромал вперед, не оглядываясь на боевых товарищей.

«Господи, помоги», – проговорил за спиной то ли Макс, то ли Ваня.

Росс ехал по возможности аккуратно, к счастью, машин на старой Ленинградской трассе было немного. Когда возник Сектор, ее часть оказалась за Барьером, и правительство построило другую дорогу. Поворот на нее был в нескольких километрах за «ежами» – однополоска, вливающаяся в широкую четырехполосную трассу, запруженную машинами. Здесь были и перевернутые фуры, и КамАЗы, и маршрутки, и легковушки – уцелевшие, и в форме блинов.

Каждый раз, когда Росс поворачивал голову в сторону Кота, его сердце замирало: а вдруг умер? Сдвинулся осколок, и он истекает кровью.

– Кот, ты мурчи себе под нос, хорошо? А то я за тебя переживаю.

– Поработать, говоришь, магнитолой? Хорошо, но предупреждаю: у меня скверный слух и противный голос. Раз, два, три…

И он запел:

Песня, видимо, была широко известной в узких кругах, потому что ее подхватила Яна. Голос у нее был сильный, звонкий, и хрип Кошкина звучал теперь фоном:

Росс косился на передатчик. Вся надежда на него. Потому что с перебитой подключичной артерией не живут, и то, что Кот еще дышит – чудо. Ну же, Красницкий, скотина такая! Красницкий, пожалуйста, нам очень нужна твоя помощь!

– Ребятушки, давайте стариной тряхнем? – прохрипел Кот. – Фигня это современное творчество, вот раньше, когда я еще не родился, умели тексты писать. «Спасите наши души» помните? Ну, Высоцкого. Хрипатый такой дядька. Эх, молодежжжь! – Кот снова запел, точнее, захрипел: – Уходим под воду в нейтральной воде.

Мороз продрал по спине Росса, ладони вспотели. Кот ведь о себе поет! Поет-то о себе, но перед глазами – картинки из далекого прошлого: засады, облавы, раненый друг с простреленным легким выплевывает кровавые сгустки. Все, что Росс пытался забыть, вылезло, пронеслось слайдами и сменилось отрывками из недавнего прошлого: люди, которые уже не люди, Васильич с проломленной головой, смертельно раненный Рыжик.

От бессилия сжались зубы. Было, было ведь и хорошее, например, стихи, от которых волосы на голове шевелятся. Не только гопота в подворотнях и чинуши, пирующие на твоем подыхающем самолюбии.

Черт, дальше забыл.

В самое ухо прокричала Яна:

– …узнать, что в Питере! Помогут, нет?

Ругнувшись, Росс потянулся к передатчику, не останавливая БТР, попытался связаться с Красницким. Динамики зарычали помехами, рычание немного стихло, после чего незнакомый голос проговорил:

– Полковник Самойлов. Что у вас?

Росс облизнул губы и выдал:

– На связи Ростислав Савельев. Профессор тяжело ранен и нуждается в помощи. Нам обещали вертолет, он будет?

– Образцы сыворотки у вас?

После этого вопроса все стало ясно: не профессор нужен военным, а образцы сыворотки. Гинзбурга списали. Даже если сказать, что чемодан потерян, помощь они не пришлют. Будто оправдываясь, полковник продолжил:

– Ждем завершения операции и высылаем вертолет к вам. До связи.

Кот лицом не изменился, лишь медленнее стал тарабанить пальцами по панели.

– Профессор, имей в виду, ты труп, – обратился он к Гинзбургу.

Наверное, Гинзбург вздохнул, и его огромные синие глаза, без того грустные, отразили всю скорбь погибающего человечества.

– Вот сволочи, блин! – пробасил Янин брат.

Кот с ним не согласился:

– Почему же? Сейчас, по сути, война. Во время боевых действий никто не будет спасать попавшую в оцепление роту, если помощь нужна кому-то более ценному. Вопрос-то не в выживании пешек, как в мирное время, а в судьбе народа или, в нашем случае, человечества. А я – что я? Тварь бесполезная, меня даже никто не вспомнил бы, пропади я без вести. Даже бывшая жена не заморачивалась бы – вместо алиментов сын получал бы пособие по потере кормильца.

– Заткнись, Кот! – повысил голос Росс. – Без тебя тошно.

– А мне кажется, – проговорила Яна сзади, – что сейчас любой человек важен.

– Молодежжжжь! – Кот театрально закатил глаза.

Росс сосредоточился на дороге: прямо по курсу перевернулась фура и рассыпала по дороге компьютеры, ноутбуки и кондиционеры условно японской фирмы. Везла их фура из Калужской области, где есть условно японский завод, и не довезла. Кондиционеры вывалились из коробок и проломили лобовое стекло синего «ниссана», другой легковушке погнули крышу. В легковушки въехал микроавтобус, в него – пикап и еще несколько машин. Фура, что ехала позади перевернутой, покосилась, и из прицепа высыпались куры в целлофановой упаковке – на крыши, бамперы машин. Тушки усеивали асфальт, висели на отбойниках.

Никак не проехать, надо таранить отбойник и выезжать на противоположную сторону трассы.

– Кот, держись, дружище, сейчас будет трясти.

Бывший следователь не ответил. Росс закрыл глаза и сжал зубы. Он не решался снова звать Кошкина и даже смотреть на него. Потому что пока есть надежда, что он жив.

– Кошкин, хватит придуриваться! – Росс заглушил двигатель и уперся лбом в сложенные на руле руки, все еще надеясь, что Кот отзовется.

– Что случилось? – всполошилась Яна, зашуршала позади и тихонько вскрикнула.

– Тихо-тихо, – шепнул профессор. «Цыпленок» не издал ни звука.

Росс знал, что они увидели, и медленно посмотрел на соседнее сиденье: Кот будто уснул – осел, свесив руки, втянул голову в плечи и закрыл глаза. Осколок уперся в щеку и поцарапал ее. Глазные яблоки метались под веками, с подрагивающих пальцев лилась на пол кровь.