Игорь Николаев - Там, где горит земля

Иван почувствовал, что в горле пересохло, как в пустыне, одним глотком опустошил чашку и поставил её обратно. Не рассчитал силы и врезал хрупким сосудом по столу так, что едва не разбил.

— Такого не может быть… — проговорил он. – Не может. Ведь наконец‑то мы накопили сил для того, чтобы уравновесить их качество и авиацию… Наконец‑то…

— Больше у нас нет возможности отступать и разменивать территории на время. Мы как триарии.

— Кто? – не понял Терентьев. – Тарии?

— Нет, триарии, воины республиканского Рима.

— Я запамятовал древнюю историю, — признался Иван.

Солнце почти зашло, последние слабые лучи скреблись в стекла, все в комнате приобрело ровный серый оттенок.

Константин чуть прикрыл глаза набрякшими веками и заговорил, ровно и монотонно, цитируя давным–давно заученные строки. Похоже, он с ходу переводил с латыни на русский:

— Первый ряд — это гастаты, цвет юношества, достигшего призывного возраста. За ними следовало столько же манипулов из воинов постарше и покрепче, которых именуют принципами; все они, вооружённые продолговатыми щитами, отличались своими доспехами. Когда войско выстраивалось в таком порядке, первыми в бой вступали гастаты. Если они оказывались не в состоянии опрокинуть врага, то постепенно отходили назад, занимая промежутки в рядах принципов. Тогда в бой шли принципы, а гастаты следовали за ними. Триарии под своими знамёнами стояли позади всех. Если и принципы не добивались в битве успеха, они, шаг за шагом, отступали к триариям. Потому и говорят, когда приходится туго: «дело дошло до триариев». Триарии, приняв принципов и гастатов в промежутки между своими рядами, поднимались, быстро смыкали строй, и нападали на врага, уже не имея за спиной никакой поддержки.

— Триарии, — повторил Терентьев, на этот раз правильно. – Крайний рубеж и никакой поддержки?

— Увы, господин Тайрент, — по неведомой причине император использовал прежний псевдоним Ивана, под которым тот издавал книги до войны. – Увы. Прежде мы убедились, что боевой дух не может побеждать без должного вооружения. А теперь, пришло время другого урока – даже сделав много оружия, и будучи готовым сделать многократно больше, нельзя побеждать, потеряв волю к жизни и победе. Да, мы триарии, последняя линия защиты. И хотя позади – вся страна, отступать уже некуда.

— Не спать, водила! – гаркнул сиплым простуженным голосом командир.

— Готов, — коротко отозвался наводчик

— Ну почему я не пожег фрикцион при разгрузке? – жизнерадостно заржал мехвод.

Командир экипажа, натянул шлем и криво ухмыльнулся. Из‑за свежего шрама, стягивающего щеку, подмигивание смотрелось жутковато, и офицер казался гораздо старше своих двадцати девяти лет.

— Потому что фрикцион на гусеничной технике, а у нас колеса, дурень, — констатировал он. – Ещё так пошути, как раз на трибунал и спецроту нашутишь, за пропаганду саботажа.

— А в специальной роте, говорят, весело! – не унимался мехвод, как обычно перед боем, он заглушал страх глуповатыми и громогласными шутками. – Питание по первой норме, оружие, какое хошь!

— Ага, говорят, — буркнул наводчик. – И девяносто процентов потерь в каждом бою. – Не зря их смерть–ротами называют…

— А у нас зато сильно меньше, ага!

— Кончай болтовню, — оборвал командир. – Заводи ящик.

Взревел дизель, броневик вздрогнул и дёрнулся на месте, борта вибрировали, в корме тихо бренчал ящик с запасными пулеметными лентами.

— Эй, там, за рацией, не дрейфь, слушай в трубку и не забывай про трещотку!

Радисту и по совместительству пулеметчику Гедеону Юсичеву было очень страшно. Причем страх, как зазубренная заноза под ногтем, засел в его душе уже не первый день, и даже не первую неделю. Гедеон начал бояться в тот день, когда он внезапно сам побежал навстречу длинным и цепким рукам армии, от которых прежде успешно уклонялся.

— Натан Моисеевич… Ну что же вы так…

В словах следователя не было ни угрозы, ни каких‑то особых обещаний, только всепоглощающая усталость.

— Натан, Натан, — повторил он вновь, тяжело облокачиваясь на стол, заваленный бумагами. – Вот уж кого не ожидал…

— Богом нашим клянусь, попутало, сам не представляю… — тоскливо и жалко забормотал стоявший человек – долговязый, высокий и совершенно седой. Больше всего его пугала эта усталость и безнадёжность в голосе следователя. Именно в таком состоянии совершают самые ужасные и непоправимые вещи – просто потому, что отупевший от беспросветной работы разум теряет способность реагировать на что бы то ни было, кроме сухих строчек инструкций и кодексов.

— Какой там к черту бог. И какое «попутало»? – следователь, наконец, посмотрел прямо в лицо седому. — Ты ещё оптимизацию производственного процесса приплети. По документам, что вам на пуговицы продавали? Лом, обрезки. По документам — отбраковать, расправить, пуговицы по одной вырубать. А вы с завода грузовик алюминиевого листа увезли. Снизили, понимаешь ли, себестоимость пуговицы в четыре раза! Ты ж не маленький, знал, что этот лист идёт на дирижабли, на аэропланы, на облегченную составную броню! Это материал стратегической важности, украденный с военного завода. Поставка экстрасрочной категории. Там на учете каждый грамм. И, чтоб украсть рубль, ты сдал врагу какой‑то рубеж. Не хлопай глазами, если ты украл грузовик листа — значит, где‑то не хватит для дирижаблей. Значит, кто‑то за твой рубль должен умереть. А знаешь, что самое глупое? Если они дойдут сюда, тебе твои рубли даже на могилу не пойдут. Ты за эти деньги своей рукой готов семью положить?

— Коля… ну… попутал… — Седой упал на колени, словно ему подрубили ноги. – Коля! Аничкин! Мы же на одной улице, вместе, семьями дружили и в гости каждый выходной, в гости! Я же тебя самолично в Корпус пограничной стражи провожал. Пощади, Христа ради!

— Я уже не в Корпусе, — буркнул следователь. – И не Коля, а «гражданин следователь».

Седой порывался молить дальше, но следователь оборвал его досадливым движением руки.

— Хватит, дядька Натан, — буркнул он. – Вставай и присядь. Сейчас подумаю…

Думал он долго, минут пять или даже больше. Точнее, не столько думал, сколько гнал от себя неумолимо подступающий сон и сомнения в правильности задуманного. Натан Моисеевич сидел на самом краешке стула, комкая за неимением шапки длинные лацканы мятого пальто.

— Сыну твоему, Гедеону сейчас сколько? – наконец спросил Аничкин с тяжелой неохотой.

— Девятнадцать…

— Призывной?

— Никак нет. Единственный ребенок и кормилец.

— Значит так, — следователь потер лоб, кривя губы. – Сейчас пишешь повинное письмо. То есть пишем вместе, под мою диктовку. Сдаешь все и всех, в первую очередь – кто вам таскал алюминий, и кому ещё перепадало.