Георгий Антонов - Цурюк

На самом деле всё было проще не придумаешь — Коле Дурову хотелось домой в деревню. Ещё ему ужасно как приглянулась красотка Грета и бубен — под такой на Купалу русалок гонять — одно удовольствие. Вот и решил ефрейтор Николаша тряхнуть стариной — чему деды-мазыки учили. Чай, за войну не всё перезабыл… Стоило Семёну заколотить в Бубен — как Коля у машины, слегка поводя плечами, принялся тихонько притопывать и гудеть нутром. Пошли Навьи. Ага, кажись поймал. С двумя фрицами всё ясно — обиделись за войну, чего-то замышляют. Задумали Бубен отнять и использовать не по-хорошему. Хрена вам, пацаны!.. Штайнер — мужик незлой, хотя и самодур, хочет этих двух себе в секту заманить. Это на здоровье, развлекайтесь! Грета — ха, да она сама со мной не прочь! Уважаю, справим-ка это дельце мирком-ладком. Так, а что с Будённым? Фу-ты, срам какой! Глядеть противно… Вот даже как? Да ещё у Толстона бумажник спёр! Ну, нет, этого дядю пора к ногтю…

От звуков Бубна все присутствующие словно впали в транс — Коле ничего не стоило незамеченно подкрасться к мистеру Пью и, дёрнув его за рукав, отвести в сторону. Через минуту разъярённый толстяк, хватив шляпой об землю, устремился к Семёну.

— Вы все свидетели! — вскричал он, суя руку ему в карман и извлекая оттуда свой бумажник, — этот человек вор! Я требую суда Линча!

Ошалев от неожиданности, Будённый рванулся из его рук, упал и выронил Бубен. Потом, вскочив, побежал, не разбирая дороги, куда-то вбок, изредка падая на колени и карабкаясь на четвереньках всё выше по склону. Мистер Пью, пыхтя и ругаясь, следовал за ним, подобно раздувшейся от злобы Немезиде — и вскоре оба скрылись из глаз за уступами.

— Ну, что ж, надеюсь, друзья, это печальное происшествие не нарушит чистоту нашего эксперимента! — доктор Штайнер передал Бубен своему шофёру, как ни в чём не бывало сидящему за рулём «испано-сюизы». — Попробуйте-ка, Клаус — как-никак, вы тоже русский. Можете не вставать.

— Рад услужить, херр доктор.

— Ах, меня что-то ноги не держат — столько переживаний! — фройляйн Шнее доверчиво оперлась о плечо доктора.

— Присядьте в авто, дорогая — оттуда вам будет всё видно. А вы, Адольф — лучше зайдите-ка в пещеру, Герман вас проводит. Вот так, здесь самый центр Портала — если активация начнётся, возможно даже самоисцеление вашей слепоты. Такие случаи известны. Все готовы — начали!

В стремительно сгущающихся сумерках раздались тревожные раскаты Амбы Шаман Энлиля. В умелых руках потомка скоморохов ритмы быстро сменялись один другим, пока, наконец, не был нащупан тот единственный — попавший в резонанс. Зелёное свечение заполнило расщелину, там начали клубиться, сгущаясь, какие-то видения. Потом раздался удивлённый голос слепого Хитлера:

— Майн Готт, Герман — я тебя вижу!!!

— Отлично, Ади, я тебя тоже. Ты стал такой забавный с этими крошечными усиками! А тебе идёт. Ого, глянь, какая красота — круглая и блестит. Давай-ка, геноссе, в неё заберёмся? Видишь, они здесь все на таких летают! Нет, я им покажу, кто самый лучший в мире авиатор! — Адольфу ничего не осталось, как влезть в виман следом за своим пухлым братом по оружию. Гёринг сосредоточенно вцепился в штурвал, нажал наудачу пусковую кнопку — и прекрасный ландшафт арийской прародины навсегда исчез, растворившись в зелёной вспышке…

— Идиот, ну и куда ты меня привёз?

— Пустяки, Ади, дело житейское. Сейчас выйду и всё устрою. Смотри-ка, у тебя опять отросли эти дурацкие усищи!

— Я тебе запрещаю впредь говорить в таком тоне о моих усах!

Пока наши два приятеля совершали свой стремительный круиз по маршруту «Блоксберг — Гиперборея — Рябиновка», доктор Штайнер застыл перед светящимся Порталом, заворожённый открывшимся — его тренированное сознание мигом соединилось со сверхсознанием Золотой пирамиды, венчавшей легендарную гору Меру, и древняя мудрость стала вливаться в него могучим потоком. Так он простоял, отрешённый от обыденности, в течение многих часов — пока не свалился на землю замертво от истощения…

Яков Блюмкин, смекнув, что его провели, кинулся, потрясая бомбой, следом за умчавшимся по узкому серпантину длинным белым автомобилем.

«Испано-сюизу» доктора Рудольфа Штайнера полиция обнаружила через три дня на живописном берегу Женевского озера.

Про таинственных Клауса и Грету больше в этих краях никогда не слышали. Да швейцарцы и вообще говоря не самый любопытный народ…

Борис Савинков, по конспиративной привычке зарывшись лицом в стог, с невольным трепетом наблюдал за передислокацией красных войск. Во всём этом сквозила некая первородная скифская мощь — гимназисту Саше Блоку по этногенезу пятёрка с плюсом… Сперва с гиком и шальной пальбой по полю промчалось около полусотни боевых колесниц. Следом в облаке пыли со странной песней потянулась на рысях конница:

«Какие жуткие слова. А красиво поют! В нашем времени не было таких ясных слов — всё больше чахлые накокаиненные незнакомки… И как же страшны эти лица в закатном зареве. Так вот он какой — пресловутый новый мир, ради которого я, Борис Савинков, жил, боролся, и теперь обречён сдохнуть в гнилом стогу! Увы — Революция всегда сжирает своих лучших детей…».

— Товарищ Будённый! — к лихому усачу в малиновых шароварах подскакал плюгавого вида вестовой с пакетом. — Вас срочно требуют в Вятку, в штаб Реввоенсовета.

— Меня — требуют? — Пётр, оскалившись, дал шпоры злому вороному жеребцу. — А ты не в курсе, боец, как я назвал свой бронепоезд?

— Все знают, товарищ Будённый: вы назвали его «Кратким курсом!»

— Так вот, передай своему начальству — мой паровоз всегда под парами. Час пути — и нескольких залпов хватит, чтоб превратить вашу сраную Вятку в огненную братскую могилу! И кто после этого смеет с меня чего-то требовать? Я — Будённый! А твоя как фамилия, чучело?

— Боец Поскрёбышев… — втянул голову в плечи неказистый человечек.

— Расслабься, не трону. И кто только таких посылает ко мне? Тьфу!

— Я — ординарец Иосифа Виссарионовича Сталина. И это — его личный приказ вам.

На сей раз пришла очередь осесть в седле Петру Ганешину. Вот и доигрался, бляха, в Будённого! Самозванец нащупал ребристую рукоять плазменного меча на поясе. «Рубануть до седла — и никто после не спросит… Ординарец какой-то… Да только шалишь, Петруха — история-то спросит — и твоя революционная совесть за всё ответит… В конце концов, от его Книги я не отступал. Ну, разве самую малость. Приеду к Сталину — и всё расскажу ему лично. Делай что должен — и будь что будет…».