Валерий Елманов - Поднимите мне веки

Помнится, я тогда еще успел порадоваться неугомонности боярина, поскольку один крытый возок, предоставленный Дмитрием Иоанновичем, прямым ходом от монастыря направился на Конюшенный двор, а наш догнал Петр Федорович, который счел своим долгом еще раз выразить царевичу сочувствие по поводу расставания с матерью и сестрой.

Пользуясь удобным случаем, я настежь распахнул дверцу и радушным жестом пригласил его внутрь. Теперь, если что, всегда засвидетельствует, что тут находились только мы с Федором и никого больше.

Правда, почти сразу и пожалел об этом, поскольку едва боярин пересел с седла на мягкие подушки, как, не утерпев и напрочь забыв про все мои предостережения о глубокой печали, завел речь о Фетиньюшке, которую, дескать, Годунов сможет узреть во всей ее красе на предстоящей свадебке его сестры с князем Дугласом.

Мой ученик деликатно кивал, односложно мычал, но Петр Федорович не унимался и, лишь уловив мой очередной выразительный взгляд, наконец-то догадался, что Годунову хотелось бы побыть в одиночестве, и только тогда ретировался.

Возок вновь двинулся, и спустя всего минуту Ксения, не удержавшись от любопытства, подала голос:

– А кто это – Фетиньюшка?

– Братанична его, – ответил Федор и пояснил: – Дочка окольничего Ивана Федоровича, кой в сече с Хлопком Косолапом главу сложил.

– Вот еще! – фыркнула царевна. – Ишь чего измыслил, окаянный! Даже не удумай!

– Да я и не думаю, – рассеянно отозвался ее брат, судя по мечтательному взгляду продолжающий вспоминать сестру Виринею. – Я ее лучше... князю Федору Константинычу сосватаю. Как, княже, возьмешь ее в женки? А то эвон как расписывал девку вместях с боярином – и про брови соболиные не забыл, и стать ее дородную, и про уста медовые... Ничего не запамятовал. Али довелось из них уже пригубить?..

Ответить следовало шуткой, но у меня на уме было слишком много дел – то не забыть, это успеть плюс переговорить с бродячими спецназовцами, чтоб согласились остаться в Москве, по-прежнему пребывая на нелегальном положении, к тому же надо еще узнать у Еловика, как идет процесс с оформлением дарственной грамоты на подворье монастырю...

Словом, голова кругом, так что слушал я невнимательно, а потому и ляпнул не подумавши, размышляя о других вещах, куда более серьезных. Скорее даже не ляпнул, а поддакнул, дабы не молчать, а ответить хоть что-то:

– Да-да, уста у нее и впрямь медовые.

– Чего-о? – возмущенно протянули за задним сиденьем.

Годунов озадаченно крякнул, но промолчал, а вот Ксения Борисовна где-то через минуту голос подала, задумчиво заметив:

– Ежели призадуматься, Феденька, то Басманов ныне в большой чести у государя, потому, коль девка справная, яко тут Петр Федорыч сказывал, может, и впрямь тебе, братец, не след ее отвергать.

– Во как! – несколько делано удивился Федор. – Не пойму я, то у тебя одно на языке, то вовсе иное. – Но при этом он как-то загадочно заулыбался.

– Да твори яко хотишь! – раздраженно выкрикнула царевна и сразу начала жаловаться на духоту: – Истомилась я тут вся, да ты тут еще со своей женитьбой учал! Времени иного нет, что ли?! – И язвительно добавила: – Все вы... сластены! – после чего начала всхлипывать.

– Ксения Борисовна! – взмолился я. – Мы уже почти подъехали, так что терпеть осталось совсем недолго, а сейчас лучше бы тебе помолчать, а то дворня услышит.

Та послушно умолкла, хотя всхлипывания периодически продолжали слышаться.

Вот и все.

Казалось бы, мелочь, так к чему она об этом сейчас заговорила?

Одно к одному – мне тут же припомнилось и то, что она на меня почти не смотрела, упрямо отворачивая лицо в сторону, когда мы уже прибыли в Никитский монастырь и я подавал ей руку, помогая выйти из возка.

Получалось, что это тоже как-то связано с медовыми устами Фетиньюшки? Или царевна решила, что...

Так ничего и не поняв, я честно ответил, что Басманов нам нужен и потому, когда он впервые завел со мной разговор о своей племяннице и женитьбе на ней Федора, я не стал ему отказывать, тем более что речь шла лишь о грядущих перспективах, а до них еще надо дожить.

– Вот и весь наш разговор, – развел руками я.

– Так ты что ж, и не целовал ее вовсе? А как же уста медовые?

– Да когда ж мне ее целовать, когда я эту Фетиньюшку вообще не видел? – искренне удивился я. – А уста... Ну принято так говорить, когда расписывают красоту невесты. Я сам слышал, да и Басманов про них сказал, вот я и повторил.

– Правда?! – вспыхнули глаза у Ксении, но она тут же отвернулась и закрыла лицо ладошкой, а потом и вовсе пошла в сторону своей крохотной каютки, на ходу с легким упреком бросив: – Вот все вы так – наговариваете на нас бог весть что, а опосля...

Странно, может, мне показалось, но, по-моему, она при этом силилась скрыть рвущуюся с губ улыбку.

Зато потом, когда вернулась из каюты, моего общества уже не избегала, хотя и природой не любовалась. Точнее, делала это без прежнего энтузиазма – просто смотрела вдаль, но, судя по задумчивому лицу, ее мысли были вновь далеки от красот живописных пейзажей за бортом.

А мне почему-то вспомнился недавний разговор с ее братом.

Состоялся он вечером, накануне нашего отъезда, когда мы вдвоем ужинали в трапезной Запасного дворца. Именно тогда Федор, пряча глаза, попросил меня, чтобы, как только появится возможность, я как можно скорее вытащил Любаву из Вознесенского монастыря.

Мотивировал он это тем, что ему теперь боязно за судьбу несчастной девушки, которая хоть ни в чем и не повинна, но может пострадать, когда все вскроется, а потому надо бы как-то постараться ее выручить...

Ну что ж, насчет боязно – не спорю, но, думается, главная мотивация крылась совсем в другом, тем более что просьба на этом не закончилась, а продолжилась.

Мол, скорее всего, ей теперь вообще опасно оставаться в какой-либо столичной обители – мало ли, – и лучше всего вывезти ее подальше из Москвы, вот только куда...

Далее последовала многозначительная задумчивая пауза, которая должна была показать его напряженное раздумье, куда именно отправить сестру Виринею, после чего царевича «осенило», и он предложил для девушки самый надежный город на Руси.

Какой именно? А слабо догадаться с трех раз?

Ну-у, какие вы умные – даже с первого не промахнулись.

Да-да, Кострома. Она самая.

Разумеется, ссылался он при этом на целый ряд обстоятельств, среди которых особо помянул главное – наличие надежного заступника, ежели что...

Нет, вот тут у вас промашка в догадках, поскольку в качестве заступника он имел в виду не себя, а... меня.

Дескать, если Дмитрий дознается о ее местонахождении, то выручить и не дать несчастную девушку в обиду смогу только я один, а больше никто.