Энн Райс - Лэшер

Рабы, жившие в имении, не раз имели случай удостовериться в моем могуществе. Они нередко обращались ко мне за помощью, просили исцелить от всевозможных недугов, и вскоре именно меня, а не мать стали считать главным вместилищем таинственной силы. Должен сказать, Майкл, что сейчас я пребываю в некотором замешательстве, не зная, как продолжить свой рассказ. Следует ли мне подробно остановиться на тайных знаниях, которыми мы с Маргаритой располагали, и на том, каким образом эти знания были получены? Или же, напротив, не замедляя течения своего повествования, мне стоит устремиться вперед, к более важным событиям и обстоятельствам? Пожалуй, я попытаюсь достичь компромисса и дать вам лишь самое общее представление о наших магических опытах.

Но, прежде чем я перейду к краткому их описанию, позвольте мне упомянуть о моей милой сестрице Кэтрин. Она тоже росла, и, хотя ей по-прежнему не хватало столь необходимых ведьме хитрости и смекалки, невинная ее прелесть не могла не вызывать умиление. Она напоминала мне нежный цветок, нуждающийся в постоянной заботе и защите. К тому же призрака радовало мое бережное отношение к Кэтрин, и сознание этого доставляло мне удовольствие и побуждало проявлять по отношению к ней еще большее внимание и любовь. Впрочем, делал я это совершенно искренне и от души, ибо действительно очень любил свою сестрицу. Кстати, как выяснилось, она тоже иногда видела «этого человека», но встречи с ним вселяли в нее страх. Судя по всему, все сверхъестественное и потустороннее внушало бедной девочке страх. Она боялась даже собственной матери и неизменно взирала на нее с ужасом надо сказать, не без оснований.

Магические опыты Маргариты становились все более рискованными и безрассудными. Если случалось, что какая-нибудь из женщин на наших плантациях рожала мертвого ребенка, Маргарита требовала принести его ей. Рабы пытались скрыть от нее мертворожденных младенцев, не желая, чтобы останки несчастных созданий находили последний приют в стеклянных банках со спиртом, стоявших на полках в кабинете Маргариты. Одно из самых моих ярких воспоминаний той поры связано именно с этими злополучными детьми. Я вижу, как Маргарита буквально врывается в дом с небольшим свертком в руках и, одарив меня торжествующей улыбкой, сдергивает пеленку, дабы открыть моему взору тщедушное черное тельце. Затем, вновь завернув свою добычу, она, охваченная нетерпением, взбегает вверх по лестнице и запирается в своем кабинете.

Что касается духа, то он относился ко мне с неизменным вниманием и предупредительностью. Каждый день я находил в карманах золотые монеты, положенные его заботливой рукой. Если кто-нибудь из кузенов проникался ко мне враждебностью, он неизменно сообщал мне об этом. Он охранял мою комнату и однажды заставил обратиться в бегство грабителя, вознамерившегося похитить хранившиеся там немногочисленные драгоценности.

Он нередко разделял мое одиночество и осыпал меня ласками, дарующими острое, пронзительное наслаждение, не идущее ни в какое сравнение с тем, что пробуждают ласки человеческие.

Несомненно, призрак по-прежнему оставался верен Маргарите и дарил ей нежность и заботу. Не раз пытался он опробовать свои чары и на малютке Кэтрин, но это ни к чему не привело.

В голове у Кэтрин прочно засело убеждение в том, что наслаждение, предлагаемое ей под покровом ночи, есть не что иное, как смертный грех. Полагаю, сестра моя стала первой ведьмой, столь глубоко проникнутой целомудрием. Каким образом догматы католической веры укоренились в ее душе так прочно и так быстро — прежде чем призрак сумел увлечь ее эротическими мечтами, — я не могу сказать. Если вы верите в Бога, то, вероятно, наилучшим объяснением в данном случае будет, что именно Господь не оставлял своим попечением бедную девочку, ограждая ее от посягательств. Однако я так не думаю.

Как бы то ни было, кошмарный бабушкин оркестр вскоре переполнил чашу нашего с матерью терпения, и для секретных разговоров мы наняли пианиста и скрипача. Поначалу казалось, что исполняемые ими мелодии нравятся духу не меньше, чем какофония бабушкиных музыкантов. Зачарованный, он появлялся в комнате в ослепительно великолепном мужском обличье, стремясь продемонстрировать нам свое восхищение.

Однако вскоре, обнаружив, что под звуки музыки мы с матерью постоянно перешептываемся между собой, а он не в состоянии ни услышать нас, ни проникнуть в наши мысли, ни узнать наши планы, призрак пришел в неописуемую ярость. Для того чтобы его утихомирить, нам вновь потребовались более громкие звуки. Пришлось пригласить прежних музыкантов и смириться с необходимостью терпеть их невыносимый грохот. В конце концов мы уяснили, что эффективной защитой от происков духа может служить лишь сочетание мелодии и ритма. Никакой иной шум, даже отчаянно громкий, не оказывал на него должного воздействия.

Время шло, состояние нашей семьи росло, плантации давали обильный урожай, капиталы в иностранных банках неуклонно приумножались, многочисленные кузены и кузины заключали удачные брачные союзы. Богатство, слава и влияние семейства Мэйфейр не знали себе равных на берегах реки. Мы были полновластными правителями обширных владений. Никто из соседей не смел выступить против нас или хоть в чем-то нам противоречить. Мне было девять лет, когда я потребовал от духа ответа на вопрос, давно меня занимавший:

— Чего ты хочешь от нас — от меня и от моей матери?

— Того же, что и от всех остальных, — последовал ответ. — Я хочу, чтобы вы дали мне плоть.

И, подражая нашим музыкантам, он поднял дикий шум, громогласно распевая эту фразу и сотрясая все вокруг. Я вынужден был заткнуть уши и умолять его о снисхождении.

— Вот смеху-то! — веселился он. — Ну просто обхохотаться можно.

— О чем ты? — недоумевал я.

— Мне смешно на тебя глядеть. Оказывается, я тоже могу своей музыкой довести тебя до исступления.

Услышав это, я не смог сдержать улыбку.

— Так оно и есть, — кивнул я головой. — Но ты только произносишь слово «смешно», а по-настоящему смеяться не способен.

— Погоди! — в голосе его послышалась обида. — Когда я обрету плоть, я вновь смогу смеяться.

— Вновь? — уточнил я. — Значит, ты уже обладал плотью?

Ответа не последовало.

Разговор этот сохранился в моей памяти с поразительной отчетливостью. Я стоял на верхней галерее дома, под сенью банановых листьев, касавшихся деревянных перил. Далеко на реке корабли держали курс в северный порт. Поля, казалось, блаженствовали в лучах нежного весеннего солнца. Внизу, на траве, резвились мои юные кузены. Их насчитывалось до полусотни, и самому старшему из них еще не исполнилось двенадцати. Вокруг лужайки восседало в креслах-качалках старшее поколение — дядюшки и тетушки. Женщины обмахивались веерами и болтали без умолку.