Дин Кунц - Чужие

— Конечно, — холодно сказал Лиленд, — враг хочет, чтобы именно в это мы и верили. Если нас можно убедить, что приспособленчество и капитуляция — это великая благодать, нас победят без всякого сражения.

— Но, полковник, если Кронин, Корвейсис, Толк и Эмми инфицированы, если они больше не люди — или, по крайней мере, не похожи на вас и на меня, — они не стали бы рекламировать себя чудесными исцелениями и сеансами телекинеза. Они держали бы свои чудесные способности в тайне, чтобы распространять заразу, не давая себя обнаружить.

Лиленда этот аргумент не тронул.

— Мы не знаем точно, как действует эта штука. Может быть, зараженный сдается населившим его паразитам, становится их рабом. Что касается вашего последнего соображения, то, может быть, между хозяином и паразитом устанавливаются хорошие отношения и они защищают друг друга или хозяин даже не знает о паразите. Вот вам и объяснение, почему девочка Халбург и другие не понимают, откуда у них взялись эти способности. Но в любом случае зараженного, строго говоря, нельзя больше считать человеком. Думаю, Полничев, ему больше нельзя доверять. Ни на секунду. А теперь, бога ради, я вас прошу изолировать всю семью Толка. Немедленно!

— Я уже сказал вам, полковник: вокруг дома Толка — толпа журналистов. Если я войду туда с агентами и арестую Толка перед десятком репортеров, нашу операцию прикрытия можно завершать. И хотя я в нее больше не верю, саботировать ее я не собираюсь. Свой долг я знаю.

— Ваши агенты, по крайней мере, наблюдают за домом?

— Да.

— А что насчет семьи Мендоса? Если Толк заразил мальчика так, как Кронин, судя по всему, заразил его самого…

— Мы ведем наблюдение за семьей Мендоса, — сказал Полничев. — Опять же мы и шагу не можем сделать из-за прессы.

Еще одной проблемой стал отец Вайкезик. Священник побывал в квартире Мендосов, а потом в доме Халбургов до того, как Фостеру Полничеву стало известно о происходящем в одном и в другом месте. Потом агент ФБР видел Вайкезика у полицейского оцепления близ дома Шаркла в Эванстоне, в тот самый момент, когда Шаркл взорвал бомбу. Но никто не знал, куда он отправился, его не видели уже шесть часов.

— Он явно пытается во всем разобраться. Еще одна причина, по которой следует приостановить операцию прикрытия и проинформировать общественность, иначе нас поймают на месте преступления.

Лиленд Фалкерк почувствовал вдруг, как все распадается на части, выходит из-под контроля, ему стало трудно дышать, потому что он посвятил жизнь контролю, его философии и принципам, неустанному, железному контролю надо всем. Контроль значил больше, чем все остальное, вместе взятое. На первом месте стоял самоконтроль. Ты должен постоянно контролировать свои желания и низменные позывы, иначе рискуешь пасть жертвой одного из своих порочных пристрастий: к алкоголю, наркотикам, сексу. Ультрарелигиозные родители Лиленда начали вдалбливать это в голову сыну, когда тому не исполнилось еще и семи и он не понимал, что ему говорят. Затем ты должен контролировать свой интеллект, заставлять себя руководствоваться логикой и разумом, потому что человек по природе склонен к суевериям, к поведению, основанному на иррациональных допущениях. Это он усвоил вопреки родителям, которые брали его с собой на богослужения пятидесятников: потрясенный и испуганный, Лиленд видел, как те падают на пол в церкви или шатре, кричат и трясутся в диком остервенении, в экстатическом восторге, будто бы от вселения духа Господня, хотя на самом деле это была истерия в духе последователей Движения святости. Ты должен контролировать и свой страх, иначе обречен потерять разум. Он научился побеждать страх перед родителями, которые чуть ли не каждый день били и наказывали его, заявляя, что это делается ради его же блага, потому что в нем сидит дьявол и их долг — изгнать дьявола. Один из способов победить страх состоял в причинении себе боли для повышения болевого порога: ты можешь ничего не бояться, если уверен, что в состоянии вынести боль. Контроль. Лиленд Фалкерк контролировал себя, свою жизнь, своих подчиненных и любую задачу, которую перед ним ставили, но сейчас чувствовал, что контроль над ситуацией быстро ускользает от него, и был близок к панике, как никогда за последние сорок лет.

— Полничев, — сказал он, — я сейчас повешу трубку, но вы оставайтесь у телефона. Мой человек организует телефонное совещание: я, вы, ваш директор, Ридденаур в Вашингтоне и наш человек в Белом доме. Мы должны выработать жесткую политику и наилучший способ ее реализации. Черт меня побери, если я позволю вам, бесхарактерным созерцателям, сдаться. Мы будем сохранять контроль. А если будет нужно, уничтожим инфицированных, даже если среди них есть хорошенькие девочки и священники, и спасем свои задницы. Богом клянусь, я постараюсь, чтобы так оно и было!

В два сорок пять Фей и Джинджер возвращались в мотельном фургоне из Элко. Зелено-коричневая машина следовала за ними до съезда с восьмидесятой. Джинджер не сомневалась, что преследователи свернут на парковку мотеля, но они остановились в сотне футов от «Транквилити», под косым снегопадом.

Фей поставила машину перед входом в конторку мотеля. Доминик и Эрни вышли, чтобы помочь им выгрузить покупки, сделанные в Элко: лыжные костюмы и маски, ботинки, термоперчатки для тех, у кого их не было (свой размер каждый назвал накануне вечером), два полуавтоматических дробовика двадцатого калибра, патроны для дробовиков и другого оружия, рюкзаки, фонарики, два компаса, маленькая ацетиленовая горелка, два баллончика с газом и еще всякие мелочи.

Эрни обнял Фей, а Доминик — Джинджер. Оба одновременно сказали:

— Я беспокоился.

Джинджер услышала, как она отвечает одновременно с Фей:

— И я беспокоилась.

Эрни и Фей поцеловались. Доминик, со снежинками на бровях и бисеринками воды на ресницах, наклонился к Джинджер, и они тоже поцеловались: нежный, теплый, долгий поцелуй. Почему-то вдруг оба сочли это таким же правильным, как Эрни и Фей, муж и жена. И все, что чувствовала Джинджер по отношению к Доминику после приезда в Элко два дня назад, тоже стало правильным.

Когда вещи выгрузили из фургона и перенесли в жилище Блоков, все десять членов «семьи „Транквилити“» собрались в кафе. Джек, Эрни, Доминик, Нед и Фей пришли с оружием.

Пододвинув несколько стульев к столу, за которым Доминик и Брендан вчера проверяли свои способности, Джинджер заметила, что священник посматривает на оружие со смесью неудовольствия и страха и выглядит менее оптимистичным, чем вчера, когда обнаружил в себе удивительный дар и пришел в прекрасное настроение.

— Ночью ничего не снилось, — объяснил он, когда она спросила о причине его дурного настроения. — Ни золотого света, ни зовущих меня голосов. Знаете, Джинджер, я все время говорил себе, что не верю, будто меня позвал сюда Бог. Но в глубине души я все же верил. Отец Вайкезик был прав: где-то там, в сердце, вера сохранялась. В последнее время я приближался к признанию Бога. И не только к признанию: Он снова стал мне нужен. А теперь нет сновидений, нет золотого света… словно Бог меня оставил.