Даша Щукина - Хари

В такой приятной легкомысленности, подпитываемой частыми Ритиными звонками, ей посчастливилось прожить еще неделю. Дина даже написала пару страниц для романа – несерьезных и радостных.

А в одну среду душную спальню девушки пронзил звонок городского телефона, и тогда все сломалось и разбилось.

Сиплый голос одного из друзей Артема, Дининого дяди, сообщил о том, что мужчину убили. Ухнули ломом по голове, когда вдруг обнаружили, что в квартире не так пусто, как сообщалось в наводке.

«Что они только хотели у него украсть? Он же совершенно бедный человек,» – собственная мысль больно резанула – «он же былсовершенно бедным человеком» .

***

Когда-то очень давно Дине было десять, а ему только-только исполнилось двадцать. Он ходил по всяким опекам и паспортным столам, по третьему кругу собирал одни и те же документы, тратил последние деньги на печать фотографий «три на четыре» и каждый раз несся забрать Дину из школы. Всегда опаздывал. Дина стояла на крыльце, закутанная в очень теплую одежду (Артему всегда казалось, что она вот-вот простудится), а неподалеку курила кучка учителей. Они, конечно, обсуждали, как не повезло девочке вдруг попасть в руки такого безответственного парня, который даже ни разу не может прийти вовремя.

Артем прибегал к крыльцу, снимал с племянницы портфель, забирал сменку, брал девочку за руку и вел домой. Потом он запирал ее в квартире и уходил на заработки, а Дина делала уроки, ела вареное яйцо с макаронами или гречкой, а потом садилась у окна и смотрела на мир не по-детски безразлично.

Артем в это время ходил по квартирам – чинил краны и проводку, у особенно безбедных соседей мыл полы и выгуливал собак, а у одной бабушки подрабатывал сиделкой.

Когда сердобольные старушки вместе с деньгами и причитаниями о тяжелой Дининой судьбе давали Артему бублик или несколько конфет, он целиком приберегал их для девочки. Приходя домой, расспрашивал племянницу о делах в школе и жарил яичницу. После ужина доставал сладости и наливал Дине кружку сладкого чая. А еще всегда боялся заплакать, когда девочка, ни разу не сделав жадного исключения, разламывала бублик, конфету или пастилку, протягивая Артему половину. Никогда в итоге не плакал и никогда не брал.

Если бы после всего случившегося десятилетний ребенок был способен испытывать благодарность, было бы, конечно, легче. Но так не бывает. Первые пару месяцев после вот-того-случая , по вине которого она осталась жить с Артемом, Дина не чувствовала ничего – все вокруг происходящее было как будто окутано туманом, в котором ничего не видно, не слышно и не осязаемо.

В один не прекрасный день сквозь него прорезалась боль и все вокруг обрело цвета, звуки и запахи. Цвета – кислотно-яркие, звуки – скрипучие и лязгающие, а запахи – кислые и горькие. Дина постоянно плакала, и Артем покорно обнимал ее, даже когда слезы случались среди ночи, а до подъема на работу оставалось совсем мало времени.

Потом к ней пришла злость, и Артем молча, даже взглядом не показывая обиду, проглатывал обвинения и прозаичное хамство. Когда же племянница совсем выросла, он принимал ее благодарность скромно и нежадно.

***

А теперь его не стало. Снова туман. Непрекращающийся писк в голове, как от странной, поломанной, наверное, розетки, только громче. Снова сковывающая боль в ладонях и челюсти.

В девять закончился спектакль. От театра Моссовета до Чистых прудов Рита добежала за несколько минут. Открыла дверь своим ключом (Она поливала цветы, пока Дина отлучалась в командировки), вошла в прихожую.

«Как можно задымить такую большую квартиру? Но красиво» . Последняя минута жизни перед нырком в замеревший мир – это раздевание у старенькой покачивающейся вешалки.

Прошла по коридору в гостиную и направо – в кухне, на подоконнике курила Дина. Ссутулившаяся, еще сильнее похудевшая и с и давно не крашеными, теряющими рыжину волосами. Она походила на восьмиклассницу, которая неумело и не взатяг курит свою первую сигарету.

– Почему окно не откроешь? – Рита подошла сзади и опустила руки на Динины костлявые плечи.

– Не хочу – глухой шепот растворился в дыму – Чего ты пришла?

– Я у тебя сегодня останусь на ночь, хорошо?

Рита перестала сверлить глазами рыжую макушку. Пройдя в спальню, расстелила постель, достала из шкафа чистую пижаму и положила ее на одеяло.

– Тебе сделать чай? Я разобрала тебе кровать.

– Я не пойду в душ, ладно?

– Тебе сделать чай?

– Я лучше буду ложиться.

Провозившись немного с сахаром и лимоном, вернулась в комнату и поставила кружку на прикроватную тумбу. Дина стояла напротив балконной двери, уставившись стеклянными глазами в непомытое стекло и крепко сжав ладонями лопатки.

Рита протянула подруге пижаму и легла на вторую половину кровати. Дина переодевалась медленно, а как только легла, сразу отвернулась опять к балкону. Рита придвинулась к Дининой ссутулившейся спине. Одна рука протиснулась между исхудавшим телом и простыней, вторая легла сверху.

«Мне же тоже очень больно, и потому все мои мысли крутятся только вокруг жалости к тебе. Неправильно говорят, что жалость – плохое чувство. Какая же это жизнь без жалости? Только сильно живой человек способен так жалеть, чтобы ощущать чужую боль. Я так надеюсь, что, соприкасаясь с ней, я ее у тебя отбираю. Ты ничего мне не говоришь, и я совсем не знаю, вдруг я только раздражаю тебя, а тебе так плохо, что даже нет сил меня оттолкнуть? Нет, наверное, ты должна какими-то фибрами чувствовать, что я желаю тебе только добра».

Рита приезжала ежедневно после репетиции или спектакля. По вечерам она уговаривала Дину лечь в постель и попробовать уснуть. Та была вечно злая и иногда пьяная.

Обзывалась, шлепала Риту по рукам, отталкивала ее и царапалась. А еще плакала. Очень много и очень тихо, расчетливо выбирая время и место, чтобы Рита в этот момент не оказывалась рядом. Не прилагала сил, чтобы добавлять голос к слезам. Она только дрожала и позволяла им литься.

Рита старалась как можно реже дотрагиваться, чтобы не раздражать. Дина на любое прикосновение реагировала, как на удар наотмашь: жалась и смотрела затравленно на свою «обидчицу», как маленький ребенок смотрит на того, кто несправедливо его ругает, понимая, что не может ему ответить даже словесно, потому что, если начнет говорить, ком в горле разорвется, голос дрогнет, и из глаз брызнут слезы.

По утрам Рита готовила завтрак. То яичницу, то кашу, то булочки с корицей или изобретала что-то еще. Каждый раз надеялась, что Дина съест хотя бы чуть-чуть. Договорились, как в детском лагере, о правиле пяти ложек. Точнее, договориться удавалось только иногда, а в другой раз девушка устраивала истерику с битьем чашек и тарелок (естественно, полных).