Елена Блонди - Хаидэ

— Ну, хорошо ли ты учишь моих детей, учитель Теху? — женщина встала рядом, и как недавно дочь, невзначай прижалась грудью к вытянутой руке мужчины. Но тут же отступила, ожидая поклона.

— Я делаю все, что умею, высокая госпожа. А умею я многое…

Фраза повисла в воздухе. Техути, не поднимая склоненной головы, ждал.

Канария облизнула губы, рассматривая коротко стриженые темные волосы и резко очерченные маленькие уши, худые плечи и красивые кисти рук. Наверное, приятно прикусить мочку уха зубами, трогая ее языком, пока он…

Но тут же оборвала мысли, будто боясь, что этот недавно нанятый, но успевший заполнить ее голову мужчина с цепким взглядом услышит.

— Тогда спрошу другое. Хорошо ли они учат то, что ты рассказываешь?

Техути поднял голову.

— Алкиноя склонна к вольным наукам, ей нравится музыка и стихи. А твой сын, госпожа, уже сейчас будущий воин и повелитель. Из него вырастет хороший солдат, умеющий приказывать и правильно распоряжаться.

— Как и его отец, — Канария усмехнулась.

Да, его отец… Широкий в плечах, грубоватый и добрый, но внутри будто выкованный из тяжелой бронзы, не понимает тонких игр, волнующих кровь. Наверное, эта тонкость и привлекает ее в невидном на первый взгляд заморском учителе. И не предполагала, когда сговаривалась с ним о детях, что станет думать упорно и без перерыва, о том, каков он раздетый и что скажет небольшой рот с красивыми неяркими губами — о ней, когда она закричит выгибаясь. Да что же это! Думать нужно о Перикле, он явится к началу зимы, уже скоро, вот кончится лето и пролетит осень. Она без него уже третий год. Может он найдет свою жену постаревшей и отвернется. И три года исступленного ожидания, три года молитв и даров богам канут, утекут, как весенняя вода с полей. И она останется ни с чем. У него наверняка там, на чужбине есть рабыни для утех. А высокая жена торчит в гинекее, принимая подруг с их сплетнями, слушает рассказы поспешным шепотом с оглядкой, у кого какой раб, и ночами мечется без сна, скидывая на пол шелковые покрывала. Никогда она не завела бы себе раба для тайных утех, никогда не позволила бы ему коснуться ухоженного смуглого тела и тщательно вымытых волос, надушенных иноземными ароматами.

— Скажи, учитель Теху, на своей родине, в Египте, какое положение занимал ты? Какая кровь течет в жилах твоих предков?

Она медленно пошла между колонн, ногой поправляя разбросанные дочерью подушки. Рукой держала вышитый подол, тщательно следя, чтоб не поднимать ткань выше браслетов на щиколотке.

— Мой отец — потомок рода царских жрецов, ведающих дарами. Мой дед и прадед и их отцы — все они знали арифметику и вели записи приношений, учитывали, сколько голов скота и мешков зерна принесено и распределяли их для хранения и передачи в царский дом. А род моей матери испокон века занимался скупкой и огранкой драгоценных камней, возведя ремесло в ранг высокого искусства. Я сам владел мастерской, где грудами лежали яшма, лазуриты, янтари и опалы. А в потайных шкафах хранились золотые самородки, кровавые лалы и небесные сапфиры.

Он поднял руку, смеясь в ответ на ее понимающую улыбку:

— Это не просто торговля, скупка, продажа и нажива. Поверь, госпожа, когда серый с виду камень превращается в звезду, что будет гореть вечно в руках золотого бога или во лбу нефритовой статуи, это уже связь с небесами, освященная древностью.

— Значит, — медленно ответила Канария, поправляя черные локоны, падающие на плечо, — можно сказать, что ты — знатного рода?

— Почему же сказать? Так и есть. Мое имя внесено в списки, что начинаются еще до времен. Жизнь лишила меня камней, золота и поместий, но знатность осталась при мне. Она в крови.

Канария вздохнула с облегчением. Это многое меняет и становится понятным ее интерес к чужаку. Общаться с человеком такого рода не зазорно госпоже и хозяйке большого дома.

— Мне жаль, что твои умения пропадают. Дети это слишком мало, чтоб ты жил в полную силу. Мне нужен распорядитель дома, учитель Теху. Не казначей и не эконом, эти есть, а человек, который будет планировать праздники, пиры и приемы гостей, а так же выезды на празднества и нужные визиты. Найти хорошего человека нелегко, трудолюбивые чаще просты, а знатные, что понимают толк в изысканной жизни — чванливы и ставят себя высоко. Не только выше меня, но и выше работы, за которую хотят получать деньги.

— Понимаю, высокая госпожа.

— Я предлагаю тебе работу. Плата — вдвое от нынешнего. Будешь неотлучно находиться при доме и являться по моему зову. Конечно, мы обговорим твое свободное время, но сразу скажу — его будет мало. Осень — сезон праздников, богов и совершения сделок.

Шлепая мокрыми ногами, к ним подбежал Теопатр, сопя и протягивая матери кораблик. Она потрепала мальчика по голове и подтолкнула, отправляя обратно. Вытерла руку о платок, вынутый из рукава.

— Что же ты молчишь? Неужто тебе не хочется занять снова место, достойное твоей крови? Никто не будет смотреть свысока, как на бедного учителя непослушных детишек. Никто не будет помыкать тобой. «Никто, кроме меня»…

«Никто, кроме тебя…»

Она ждала, а Техути молчал, собираясь с мыслями. Что скажет Онторо, которую он, осторожно трудясь, научился загонять в глубину своих мыслей, и кажется, она пока не заметила, что потеряла над ним полную власть… Ему нужно ждать княгиню, и он уверен, что она прибежит, уж очень сильна ее любовь.

Он поморщился, накрытый воспоминаниями о суровой степной жизни и глазах женщины, полных страдания, что пришло на место сверкающей любви.

— Ты не раб, и плату мы можем обговорить еще, — осторожно добавила Канария, глядя, как, погруженный в мысли собеседник хмурит брови. И нещадно ругая себя, но уже вцепившись в желание, как ребенок в новую игрушку, продолжила, — будешь сопровождать меня в поездках и везде я буду представлять тебя с самой лучшей стороны. Жить будешь в гостевом павильоне, там две просторных комнаты. И у тебя будут свои рабы. Двое. Так что?

Техути неопределенно улыбнулся. Сегодня на завтрак ему принесли кусочки козлятины, вываренной в специях. И корзинку свежих фруктов, которые не растут в саду, а лишь в господской оранжерее. Кувшин неплохого вина. И это — учителю. А будут две прекрасные комнаты, спина раба, массирующего ему ноги. Кресло рядом со знатной эллинкой на больших празднествах. А почему он не может ждать княгиню так? Правда, неясно, как бросить это все, когда она появится на побережье. Но зато как дрогнет ее сердце, когда увидит, сколь он обласкан и как любим знатными и богатыми женщинами. Дрогнет и разорвется. А разве не это нужно Онторо и матери тьме? И зачем же бросать? Пусть она корчится, видя…

— Дай мне время подумать, высокая госпожа Канария. Дело не в повышении платы.