Питер Дэвид - Сэр Невпопад из Ниоткуда

Толпа не замедлила воспользоваться этой их неудачей. Крестьяне тотчас же схватили Тэсита и колдунью и оттащили их друг от друга. Девица сопротивлялась изо всех сил, осыпая своих мучителей отборной бранью. От прежней ее невозмутимости не осталось и следа. Впервые за все время экзекуции она дала волю чувствам. Иное дело Тэсит: он, не сомневаюсь, сумел бы постоять за себя, если бы не наглотался дыма во время прыжка через костер. Я видел, что ему было по-настоящему худо. Он так тяжело, хрипло и мучительно кашлял, что казалось, легкие его, того и гляди, разорвутся на клочки и вывалятся наружу через широко раскрытый рот.

«Вот так-то, — думал я, — каким бы отважным, доблестным и сильным ни был воин, от всего этого мало толку, если он одурманен дымом и не в состоянии сделать вздох полной грудью».

Тэсит с трудом сел, но крестьяне проворно свалили беднягу наземь и вцепились ему в руки и ноги, так что он и шевельнуться не мог.

— Отпустите его! — потребовала колдунья.

— Дружок твой? — с кривой ухмылкой полюбопытствовала мамаша.

— Я впервые его вижу!

— Ага, выходит, незнакомый парень рисковал ради тебя собственной шкурой? Он что же, придурок убогий? Складно врешь, нечего сказать!

Мне сделалось горько от мысли, что я оказался связан многими прочными узами с человеком, у которого ума и зрелого рассуждения оказалось не больше, чем у поганки, только что мною растоптанной. Ведь Тэсит в этой истории выказал себя полным идиотом. Правильно мамаша выразилась — придурок убогий! Чего он, спрашивается, добился, ринувшись спасать незнакомую ведьму? Только одного — возможности разделить ее участь. А я ведь пытался его образумить. Вот сейчас эти кровожадные бездельники свяжут их вместе и швырнут в костер, который разгорается все жарче.

— Он просто хотел меня спасти. По доброте сердечной, — сказала девушка. — Вмешался не в свое дело. Так отпустите же его! Он здесь ни при чем.

— Теперь уж это стало и его делом! — зловеще прошипела мамаша. — Знал, во что ввязывается, так пусть и заплатит за это! Видать, вы с ним одного поля ягоды, воровка ты бесстыжая!

Вот, значит, как все обернулось. Тэситу предстояло умереть. Ужас что такое! От его геройства не было никакого проку. И получалось, что я должен был в самое ближайшее время лишиться единственного своего друга. И был бессилен его спасти. Я прислушался к себе, втайне надеясь, что в душе у меня пробудится что-нибудь хоть отдаленно напоминающее отвагу и позывы, пусть слабые, к проявлению героизма. Но нет, ничего подобного я не ощутил. В эти мгновения я, как и всегда, сколько себя помнил, ни капельки не был склонен рисковать своей шкурой, пусть дело шло даже о спасении Тэсита от неминуемой гибели. В конце концов, он сам принял такое решение. Пусть же теперь сам за него и расплачивается.

Господи, меня прямо-таки распирало от злости при одной мысли о том, что он не пожалел собственной жизни ради сомнительной возможности спасти эту колдунью, что он бросился ей на выручку, даже не оглянувшись на меня, своего верного друга! Выходит, наша взаимная привязанность ровным счетом ничего для него не значила!

И вдруг на фоне всех этих беспорядочных, сбивчивых рассуждений я ощутил огромное, совершенно отчетливое желание вытащить его из этой передряги, спасти от ужасной, мучительной смерти. Причем сделать это по возможности легко и изящно. План всей операции сложился у меня в голове мгновенно. Мешкать было нельзя. Я вышел из своего укрытия и неторопливо побрел по направлению к толпе, чтобы немедленно привести этот план в действие.

Крестьяне меня сперва не заметили. Слишком были заняты опутыванием Тэсита и девицы толстыми веревками. Потом кто-то из толпы обнаружил-таки мое приближение и кивнул в мою сторону, гаркнув что-то соседу. Так одна за другой все их глупые физиономии повернулись ко мне. Шум их голосов стих. Единственным, что нарушало тишину, было потрескивание хвороста.

Я нарочно шел очень медленно. Иначе моя хромота стала бы им заметна, и это сразу сделало бы меня в их глазах жалким слабаком, что никак не способствовало бы осуществлению моих намерений. Я приближался к ним в глубоком молчании. Это по моему замыслу должно было их заинтриговать и придать вес тем словам, которые я в должную минуту собирался произнести.

Первая часть моего плана, скажу без хвастовства, удалась блестяще: эти деревенщины глядели на меня разинув рты. Все как один пребывали в замешательстве, если не в оцепенении. Видя совсем еще зеленого юнца, который с неподобающей его возрасту важностью шествует к ним по склону холма, небрежно опираясь на толстенный посох, и при этом многозначительно молчит, словно его нимало не заботит готовящаяся расправа, они не знали, что и подумать.

Я остановился в нескольких футах от них и окинул всю стаю презрительно-высокомерным взглядом. Взглядом человека, знающего себе цену и привыкшего повелевать.

Я рассчитывал, что кто-нибудь из них первым со мной заговорит. Расчет оправдался полностью: молчание нарушила мамаша.

— Чего тебе, мальчик? — каркнула она со злобой. Но в ее голосе я отчетливо расслышал также и нотки неуверенности, что меня очень обрадовало. Она, как и остальные, была совершенно сбита с толку моим появлением.

Я еще немного помолчал, а потом небрежно спросил:

— Сколько?

Они растерянно поглядели друг на дружку, все эти самозваные судьи, присяжные и палачи.

— Что — сколько? — прозвучало из толпы.

Я изогнул бровь и поморщился, давая понять, что ответ должен быть для всех очевиден и только полный идиот мог задать этот вопрос. И, помедлив, с надменной снисходительностью процедил:

— Сколько денег она присвоила?

Все снова переглянулись, потом вопросительно уставились на мамашу и ее сынка. Мамаша отчего-то смутилась и не отвечала, Эдмонд же на удивление бойко выпалил:

— Пятнадцать совов! Пятнадцать!

Я мысленно себе зааплодировал. Представьте, я еще прежде догадался, что сумма окажется именно такой — ни больше и ни меньше, чем пятнадцать соверенов. Но мне следовало выдержать свою роль до конца, самовосхваление пришлось отложить до более подходящего момента. Я непринужденно рассмеялся и покачал головой.

— Неужто вы все это затеяли из-за жалких пятнадцати совов? — Сунув руку в карман, я вытащил оттуда золотые монеты, которые утром получил от Тэсита, и побренчал ими. — Здесь ровно двадцать. Можете их взять, а я забираю этих двоих. И будем в расчете. — И, не дожидаясь, пока эти идиоты соберутся с ответом, я подбросил золотые в воздух. Они блеснули в лучах солнца, словно искры, и попадали в траву.

Это я тоже нарочно сделал. Протяни я все монеты в горсти мамаше Эдмонда, и еще неизвестно, как повернулось бы дело. Вполне возможно, что она с жадностью бы их сцапала, возбудив зависть в низких душонках прочих бездельников, и те проворно довершили бы расправу над Тэситом и колдуньей. А возможно, и надо мной — хотя бы за то, что ничем от меня не поживились. Но стоит людям увидать, как деньги рассыпаются по земле, как они забывают обо всем на свете и начинают их отыскивать и рассовывать по карманам. Что, как вы догадываетесь, произошло и на сей раз. Все как один рухнули на колени и принялись выискивать в траве мои соверены.