Орсон Кард - Эндер Виггин [компиляция]

Боб и Петра вышли с ним через палисадник. В Бразилии палисадники устраиваются перед домом, и прохожий видит украшенные зеленью и цветами улицы. В Каталонии, как и в Италии, сады прячут посреди двора, и на улицу выходят лишь оштукатуренные стены и тяжелые деревянные двери. Боб не понимал до сих пор, насколько Риберао-Прето стал ему домом, но теперь скучал по нему, шагая по очаровательной, но абсолютно безжизненной улице.

Вскоре они втроем вышли на рамблу — широкий центральный проспект, который во всех прибрежных городах ведет вниз по склону к морю. Время шло к полудню, и рамбла кишела людьми, спешащими по своим делам. Антон показывал магазины и другие здания, рассказывая о тех, кто ими владеет, живет в них или работает.

— Я вижу, вы хорошо вписались в жизнь города, — сказала Петра.

— Поверхностно. Русский старик, давно изгнанный из Румынии, я для них любопытный экземпляр. Люди говорят со мной, но не о том, что для них важно.

— А почему тогда не вернуться в Россию? — спросил Боб.

— В Россию… слишком много с ней связано. Память о славных днях работы, когда я резвился в ядрах человеческих клеток, как радостный ягненок на лугу. Но, видите ли, эти мысли вызывают у меня панику, так что… в общем, не хочется ехать туда, где они всплывут.

— Но сейчас же вы об этом думаете? — спросила Петра.

— Нет, я только произношу слова. Но если бы я не намеревался об этом думать, я бы не согласился на встречу с вами.

— И все же, — сказал Боб, — вы, кажется, не хотите смотреть на меня.

— Да, верно. Я держу вас на периферии зрения, думаю о том, чтобы думать о вас… вы — единственный плод, который вырос на дереве моей теории.

— Нас было больше двадцати, — возразил Боб. — Остальных убили.

— Вы уцелели, — заметил Антон, — а они нет. Как вы думаете — почему?

— Я спрятался в бачок туалета.

— Да-да, мне рассказывала сестра Карлотта, упокой Господь ее душу. Но почему вы, и только вы, вылезли из кровати, пошли в туалет и спрятались в таком опасном и труднодоступном месте? В возрасте едва ли года? Такой не по возрасту развитый, так отчаянно стремящийся выжить. И притом генетически идентичный своим братьям, так?

— Клонированный, — ответил Боб. — Так что… да, так.

— Значит, не все определяется генетикой? — спросил Антон. — Да все ничем не определяется. Очень многое предстоит узнать, а единственный учитель — вы.

— Я об этом ничего не знаю, я просто солдат.

— Ваше тело нас научит. Каждая его клетка.

— Прошу прощения, но я все еще им пользуюсь.

— А я все еще пользуюсь своим интеллектом, — сказал Антон, — хотя он не хочет туда, куда мне хотелось бы больше всего.

Боб повернулся к Петре:

— Ты за этим меня сюда привезла? Чтобы профессор Антон посмотрел, какой я вырос большой мальчик?

— Нет.

— Она вас привезла, — сказал Антон, — чтобы я убедил вас, что вы человек.

Боб вздохнул, хотя на самом деле хотелось ему одного: повернуться, уйти, поймать такси до аэропорта, улететь в другую страну и остаться одному. Подальше от Петры и ее требований.

— Профессор Антон, — сказал он. — Я отлично осознаю, что генетические изменения, породившие мои таланты и мои дефекты, вполне укладываются в диапазон нормальных вариаций человеческого вида. Я знаю, что нет причин полагать, будто я не могу породить жизнеспособных отпрысков, если создам союз с человеческой женщиной. И мои свойства не обязательно должны быть доминантными — у моих детей они могут быть, а могут не быть. А теперь — не прогуляться ли нам к морю ради удовольствия?

— Незнание — не трагедия, а лишь возможность узнать, — заметил Антон. — А вот знать и отказываться признать то, что знаешь, — это уже глупость.

Боб посмотрел на Петру, она отвела взгляд. Да, она наверняка видела, как он раздражен, и все же не стала помогать ему выйти из этого положения.

«Наверное, я ее люблю, — подумал Боб. — Иначе бы я не стал терпеть эту ее уверенность, будто она лучше моего знает, что для меня хорошо. Документально подтверждено, что я самый умный человек в мире, — отчего же столько народу рвется мне советовать?»

— Ваша жизнь будет короткой, — сказал Антон. — Ее конец будет полон страданий, физических и эмоциональных. Вы вырастете слишком большим для этого мира, слишком большим для собственного сердца. Но у вас всегда был слишком большой ум для ординарной жизни, согласны? Вы всегда держались в стороне, всюду чужой. По названию человек, но не член вида — исключенный из всех клубов.

До сих пор докучные слова Антона пролетали мимо ушей Боба, как падающие листья. Сейчас они ударили в сердце приливом горя и сожалением таким сильным, что Боб едва не ахнул. Он не смог подавить волнение, чуть сбился с шага, и его спутники поняли, что слова на него подействовали. Какую же грань перешел Антон? Какую-то.

— Вы одиноки, — продолжал Антон. — А человек не рассчитан на одиночество, это у нас в генах. Мы — общественные существа. Даже самый глубокий интроверт постоянно жаждет общения. И вы не исключение, Боб.

К глазам подступили слезы, но Боб отказывался их признать. Он ненавидел эмоции — они подтачивали его, ослабляли.

— Дайте мне рассказать вам то, что я знаю, — сказал Антон. — Не как ученый — дорога эта пусть и не закрыта для меня до конца, но она разбита и полна колдобин, я по ней больше не хожу. Но человеческую жизнь я помню, эта дверь все еще открыта.

— Я слушаю.

— Я всегда был так же одинок, как и вы, — сказал Антон. — Я не был слишком умным, но и дураком не был. Разум вел меня в работу, и я сделал ее своей жизнью. Я был ею доволен, отчасти потому, что работа была успешной и приносила колоссальное удовлетворение, а отчасти потому, что я не был расположен смотреть на женщин с вожделением. — Он скупо улыбнулся. — В ту эпоху, эпоху моей юности, правительства почти всех стран поощряли тех из нас, у которых брачный инстинкт был закорочен так, чтобы позволять себе интрижки, но не иметь подруги и не иметь детей. Это делалось в рамках попыток направить энергию человека на великую борьбу с врагами-пришельцами. Так что с моей стороны было даже патриотично разрешать себе мимолетные связи, ни к чему не ведущие. Куда бы они могли вести?

«Это больше, чем я хочу о тебе знать, — подумал Боб. — Тут ничего обо мне».

— Я вам это рассказываю, — сказал Антон, — чтобы вы поняли: я тоже кое-что знаю об одиночестве. Потому что внезапно работу у меня отобрали. Изъяли ее не из ежедневной рутины — из мозга. Я даже думать о ней не мог. И тут я понял, что все мои дружеские контакты не были… далекими. Они все были связаны с работой, и когда работы не стало, не стало и друзей. Они не были черствы, они все еще мной интересовались, приходили общаться, но говорить было не о чем: ни умы, ни сердца уже не соприкасались. Оказалось, что я никого не знаю и никто не знает меня.