Орсон Кард - Эндер Виггин [компиляция]

Разумеется, для этого Джону Полу приходилось притворяться, что он — глаза и уши Питера. К счастью, люди, которых он поправлял, не имели причин идти к Питеру и рассказывать, какой фигней они маялись, пока не приходил Джон Пол со своими вопросами, списками, проверками и оживленной болтовней, которая и близко не напоминала наставления.

Но что мог сделать Джон Пол, когда проект, который сейчас продвигал Питер, был настолько же невероятно опасным, насколько глупым, и меньше всего Джон Пол хотел бы ему помогать именно в этом?

Положение Джона Пола в тесной общине Гегемонии не позволяло ему препятствовать действиям Питера. Он был неформалом, а не бюрократом, упрощал, а не усложнял.

В прошлом самое лучшее, что он мог бы сделать, — не делать вообще ничего. Без его постоянных подталкиваний и поправок ход дела замедлялся, и часто тот или иной проект без его помощи тихо испускал дух.

Но с Ахиллом на это шансов не было. Зверь, как его называли Тереза и Джон Пол, был настолько же методичен и последователен, насколько не был последователен Питер. Судя по всему, Ахилл ничего не оставлял на волю случая. Так что если Джон Пол просто оставит его в покое, он добьется всего, чего хочет.

— Питер, ты со своего места не видишь, что делает Зверь.

— Отец, я знаю, что он делает.

— У него есть время для всех, — продолжал Джон Пол. — Он дружит с каждым клерком, уборщиком, секретарем, чиновником. С людьми, мимо которых ты проносишься, махнув рукой или даже и того не сделав, он сидит и болтает, заставляя их чувствовать себя нужными.

— Да, он умеет быть обаятельным.

— Питер…

— Отец, у нас тут не соревнование в популярности.

— Нет, в лояльности. Ты можешь сделать лишь то, что люди, которые тебе служат, решат, что ты должен сделать — и ничего больше. Они и есть твоя власть, эти служащие, которые на тебя работают, а он их переманивает на свою сторону.

— Это же только видимость, — отмахнулся Питер.

— Для большинства людей видимость и есть суть. Они действуют под влиянием мгновенных эмоций. Сейчас он им нравится больше тебя.

— Всегда есть кто-то, кто людям больше нравится, — сказал Питер со злобной улыбкой.

Джон Пол удержался от очевидной ремарки — одного слова, потому что оно бы вывело Питера из себя. Слово это было «да».

— Питер, когда Зверь отсюда уедет, кто знает, сколько здесь останется людей, которым он достаточно нравится, чтобы передать ему тот или иной слух время от времени? Или секретный документ?

— Отец, я ценю твою заботу. Но повторяю: у меня все под контролем.

— Ты считаешь, что чего ты не знаешь, того и знать не стоит, — не в первый раз заметил Джон Пол.

— А ты, кажется, считаешь, что все, что я делаю, делается недостаточно хорошо, — ответил Питер в сотый раз.

Всегда, когда разговор доходил до этого пункта, Джон Пол не пытался его форсировать дальше: если он станет слишком докучным, если Питера слишком будет угнетать присутствие родителей, он лишит их любого влияния.

А это будет невыносимо. Это будет означать потерю последнего ребенка.

— Надо нам действительно завести еще малыша или парочку, — сказала однажды Тереза. — Я еще достаточно молода, и мы всегда хотели иметь больше тех троих, что правительство нам позволило.

— Вряд ли, — ответил Джон Пол.

— Почему? Ты все еще добрый католик, или это продолжалось лишь до тех пор, пока быть католиком значило быть бунтарем?

Джону Полу не понравились эти слова, отчасти потому, что в них могла быть и доля правды.

— Нет, милая Тереза. Мы не можем завести новых детей, потому что нам ни за что не позволят оставить их при себе.

— Кто? Правительству теперь совершенно все равно, сколько у нас детей. Для них это все будущие налогоплательщики, или роженицы, или пушечное мясо.

— Мы — родители Эндера Виггина, Демосфена, Локка. Если мы родим нового ребенка, это будет международная новость. Я боялся этого еще до того, как похитили боевых товарищей Эндрю, но после этого и сомнений нет.

— Ты серьезно думаешь, будто люди решат, что раз наши первые трое детей были так…

— Милая, — сказал Джон Пол, зная, как она терпеть не может, когда он ее так называет — потому что он не мог не вкладывать в это слово сарказма, — они сопрут этих детей из колыбельки, если не сразу из родильного зала. Они станут мишенью с момента зачатия, можно будет спорить разве что о том, марионетками какого режима они станут. И если бы мы даже могли их защитить, каждый миг их жизни проходил бы под взглядами любопытствующей публики. Если нам кажется, что Питеру несладко пришлось в тени Эндера, представь себе, каково будет им.

— Быть может, легче, — сказала Тереза. — Они не будут помнить, как когда-то не были в тени брата.

— От этого только хуже. Они будут думать о себе лишь как о братьях или сестрах кого-то.

— Это было так, умозрительное замечание.

— Я бы хотел, чтобы мы могли, — вздохнул Джон Пол.

Легко быть великодушным после победы.

— Мне… мне просто не хватает здесь детей.

— И мне. И если бы я считал, что они смогут быть просто детьми…

— Из наших никто не был по-настоящему ребенком. Беззаботным ребенком.

Джон Пол рассмеялся:

— Считают детей беззаботными только те, кто забыл собственное детство.

Тереза задумалась, потом тоже рассмеялась:

— Ты прав. В детстве всегда или небо падает на землю, или конец света грядет.

Этот разговор у них случился еще в Гринсборо, когда Питер открыл им, чем занимается, но до того, как он получил должность Гегемона. И к этому разговору они редко возвращались.

Но теперь эта идея выглядела более привлекательной. Бывали дни, когда Джон Пол хотел вернуться домой, сгрести Терезу в охапку, сказать: «Милая, — без малейшей тени сарказма, — я взял билеты в космос. Мы полетим в какую-нибудь колонию. Оставим этот мир и все его заботы, родим новых детей там, в космосе, где они не будут ни спасать мир, ни править им».

Потом Тереза устроила эту свою попытку проникнуть в комнату Ахилла, и Джон Пол искренне забеспокоился, не сказалось ли на ее умственных способностях напряжение, в котором она жила.

Именно потому, что он так беспокоился об этом, он не стал обсуждать это с ней еще пару дней, ожидая, не поднимет ли она сама этот вопрос.

Она этого не сделала, но он не очень и надеялся.

Когда Джон Пол решил, что первое смущение у нее уже прошло и она сможет говорить, не пытаясь оправдываться, он как-то за ужином завел этот разговор:

— Значит, ты хочешь быть домоправительницей.

— Я все ждала, когда же ты наконец об этом заговоришь, — усмехнулась Тереза.

— А я ждал, когда ты, — ответил Джон Пол с такой же иронической усмешкой.

— Теперь ты уже этого не узнаешь.

— Я думаю, — сказал Джон Пол, — ты замышляешь покушение на него.