Орсон Кард - Эндер Виггин [компиляция]

Ваш скромный и недостойный коллега,

Древний Огонь.

Кому: Graff%pilgrimage@colmin.gov

От: Chamrajnagar%Jawaharlal@ifcom.gov

Тема: Кто возьмет на себя вину?

Дорогой Хайрам!

Из приложенного письма почтенного главы китайского правительства Вы можете видеть, что они решили отдать нам Ахилла как жертвенного агнца. Я думаю, они будут рады, если мы от него избавимся, избавив их самих от этой работы. Наши следователи официально объявят, что пусковая установка — китайского производства и находилась в распоряжении Ахиллеса Фландре, без упоминания, что когда-то ему ее одолжило китайское правительство. Если нас спросят, мы откажемся теоретизировать на эту тему. Это лучшее, на что они могут рассчитывать.

А пока что у нас есть твердые законные основания для вмешательства в дела на Земле — и по свидетельству, полученному от страны, которая более всего склонна была бы жаловаться на такую интервенцию. Мы ничего не будем делать такого, что повлияло бы на результат или ход войны в Азии. Сначала мы попросим сотрудничества от правительства Бразилии, но ясно дадим понять, что обойдемся и без него как в военном, так и в юридическом отношении. Потом мы попросим их изолировать территорию Гегемонии, никого не пропускать ни туда, ни оттуда до прибытия наших войск.

Я прошу Вас информировать Гегемона и, соответственно, скоординировать Ваши планы. Должен ли г-н Виггин присутствовать при взятии комплекса — вопрос, по которому у меня нет мнения.

Вирломи не входила в города — эти времена кончились. Когда она была свободна странствовать пилигримом по стране, где люди либо проживали жизнь в родной деревне, либо прерывали с ней все связи и всю жизнь жили на дорогах, ей нравилось приходить в деревни, и каждая была приключением в собственных декорациях сплетен, трагедий, юмора, романтики и иронии.

В колледже, куда она недолго ходила между возвращением из космоса и призывом в штаб индийских вооруженных сил в Хайдарабаде, ей быстро стало понятно, что интеллектуалы считают свою жизнь — жизнь умственную, с бесконечным самокопанием, с автобиографией, обрушиваемой на всех новых знакомых, — в чем-то выше однообразной, бессмысленной жизни простолюдинов.

Вирломи же знала, что все как раз наоборот. Интеллектуалы в университете были все на одно лицо. У них были одни и те же глубокие мысли об одних и тех же мелких эмоциях и тривиальных дилеммах. И подсознательно они сами это понимали. Когда происходило какое-нибудь реальное событие, такое, что потрясало до самого сердца, они выходили из игры университетской жизни, потому что реальность должна была разыгрываться на иной сцене.

В деревнях жизнь шла ради жизни, не ради соперничества или показухи. Умных людей ценили за умение решать проблемы, а не красиво говорить о них. В любой точке Индии, где ей пришлось бывать, Вирломи думала одно и то же: я могла бы здесь жить. Остаться среди этих людей, выйти замуж за одного из этих симпатичных крестьян и всю жизнь работать рядом с ним.

Но другая мысль тут же отвечала: нет, не могла бы. Нравится тебе это или нет, но ты одна из университетских. Ты можешь выходить в реальный мир, но места тебе здесь нет. Тебе надо жить в идиотской мечте Платона, где мысль — реальность, а реальность — тень. Ради этого ты родилась, и твои переходы из деревни в деревню — только чтобы учить этих людей, учиться от них, играть ими для достижения собственных целей.

«Но мои цели, — думала она, — это принести дары, которые им нужны: мудрое правление или хотя бы самоуправление».

И тут она над собой смеялась, потому что эти две цели противоречили друг другу. Пусть даже индийцы правят индийцами, это не будет самоуправлением, потому что правитель правит народом, а народ — правителем. Это взаимное правление, и на лучшее даже надеяться не приходится.

Но теперь дни странствий окончились. Она вернулась к мосту, где стояли в свое время защищавшие его солдаты, а жители окрестных деревень считали ее богиней.

Она пришла без фанфар, вошла в деревню, где ее сердечнее всего принимали, и заговорила с женщинами у колодца и на рынке. Она пошла к ручью, где они стирали, и помогла им стирать. Кто-то предложил поделиться с ней одеждой, чтобы она могла постирать свои грязные лохмотья, но она рассмеялась и ответила, что от стирки они разлетятся в пыль, однако она бы предпочла заработать себе новую одежду, поработав на семью, где ей могли бы одежду выделить.

— Госпожа, — сказала одна женщина застенчиво, — разве не кормили мы тебя на мосту ни за что?

Значит, ее узнали.

— Но я хотела бы возблагодарить ту доброту, которую вы ко мне тогда проявили.

— Ты нас много раз благословляла, госпожа, — сказала другая.

— И сейчас ты благословляешь нас, появившись среди нас.

— И стирая с нами.

Значит, она все еще богиня.

— Я не та, кем вы меня считаете. Я ужаснее ваших самых жутких страхов.

— Для наших врагов, надеемся мы, госпожа.

— Для них — да. Но я возьму ваших мужей и сыновей воевать с ними, и многие из них погибнут.

— Половина наших мужей и сыновей уже взяты на войну с китайцами.

— Убиты в бою.

— Пропали без вести и не могут вернуться домой.

— Уведены в плен китайскими дьяволами.

Вирломи подняла руку, успокаивая женщин:

— Я не потрачу зря их жизни, если они будут повиноваться мне.

— Тебе не надо идти на войну, госпожа, — сказала одна старая карга. — Нехорошо это. Ты посмотри на себя, молодая и красивая. Ложись с кем-нибудь из наших молодцов или стариков, если тебе захочется, и делай детей.

— Когда-нибудь, — ответила Вирломи, — я выберу себе мужа и буду с ним делать детей. Но сегодня мой муж — Индия, и его проглотил тигр. Я должна довести тигра до тошноты, чтобы он выблевал моего мужа обратно.

Некоторые из них захихикали, представив себе эту картину. Но остальные были мрачно-серьезны.

— И как ты это сделаешь?

— Я подготовлю своих людей, чтобы они не погибали из-за ошибок. Я соберу оружие, которое нам нужно, чтобы никто не погиб из-за того, что не был вооружен. Я буду действовать тайно, чтобы мы не навлекли на себя гнев тигра, пока не будем готовы так сильно его ранить, чтобы он уже никогда не оправился.

— Ты не принесла с собой атомную бомбу, госпожа? — спросила та же старуха. Явно из недоверчивых.

— Использовать такие вещи — оскорбление для Бога, — сказала Вирломи. — Бог мусульман сжег свой дом и отвернул лицо от них за то, что они применяли такое оружие друг против друга.

— Я пошутила, — устыдилась карга.

— А я нет. Если вы не хотите, чтобы я использовала ваших мужчин, скажите мне, и я уйду и найду другое место, где со мной согласятся. Быть может, ваша ненависть к китайцам не так сильна, как моя. Быть может, вы довольны тем, что делается на этой земле.