Орсон Кард - Эндер Виггин [компиляция]

— Он умеет выживать, как никто. Он найдет способ вывернуться.

— Нет, — сказала Петра, — не выживать. Убивать он умеет.

— Он жив, — возразил Боб. — Значит, умеет.

— Никто его уже полжизни не пытается убить. В таких условиях выжить не трудно. А по твоему следу много лет идет патологический убийца, а ты — вот он.

— Я не очень волнуюсь насчет того, что он меня убьет, хотя мне такой исход не слишком нравится. Я все еще надеюсь умереть по причине высокого роста — когда меня зашибет низко летящим самолетом.

— Ну тебя с твоим кладбищенским юмором!

— Но если он меня убьет, а сам выберется живым, что будет с тобой?

— Он не выберется живым.

— Пусть так. Но если погибну я и все дети?

— У меня останется вот этот.

— Ты пожалеешь, что меня любила. Я все равно не понял почему.

— Я никогда не пожалею, что любила тебя, и рада, что сумела как следует достать, чтобы ты тоже решил, что любишь меня.

— Не позволяй только никому называть нашего ребенка глупыми кличками за малый рост.

— Без стручковых имен?

На компьютере замигал значок входящей почты.

— Тебе письмо, — сказала Петра.

Боб вздохнул, сел, перегнулся через стул и открыл письмо.

Мой самый старый друг! У меня пять подарочков, и на каждом написано твое имя. Только очень немного времени осталось, чтобы тебе их вручить. Жаль, что ты мне так мало доверяешь, потому что я никогда не пытался причинить тебе вред, но так уж сложилось, и потому я не возражаю, чтобы ты привел с собой вооруженный эскорт. Мы встретимся на открытом месте, в восточном саду. Восточные ворота будут открыты. Ты и первые пятеро, кто будет с тобой, могут войти. Если попытается войти кто-то шестой, вы все будете убиты на месте.

Я не знаю, где ты, так что не знаю, сколько времени тебе понадобится, чтобы сюда добраться. Когда ты приедешь, я тебе отдам твое имущество в рефрижераторном контейнере, поддерживающем необходимую температуру в течение шести часов. Если среди твоего сопровождения найдется специалист с микроскопом, можешь изучить образцы на месте, и потом специалист их вынесет.

Но я надеюсь, что мы сможем немного поболтать о старых временах. Вспомнить добрые дни, когда мы принесли цивилизацию на улицы Роттердама. Долгую дорогу с тех пор прошли мы с тобой — оба мы изменили мир. И я изменил его сильнее, чем ты, детка, — завидуй.

Правда, ты женился на единственной женщине, которую я в этой жизни любил, так что, возможно, счет равный.

Естественно, наш разговор был бы куда более приятным, если бы кончился тем, что ты вывел меня из городка и дал мне свободно уехать в любое место по моему выбору. Но я понимаю, что это не в твоей власти. Мы, гении, все же ограничены в своих возможностях. Мы знаем, что лучше для всех, но все равно не можем найти способ убедить низшие создания поступать по-нашему. Они просто не понимают, насколько были бы счастливее, если бы перестали думать сами за себя. Они для этого просто не приспособлены.

Ладно, Боб, это шутка. Или голая правда — часто они совпадают.

Поцелуй за меня Петру. И дай мне знать, когда открыть ворота.

— Он действительно думает, будто ты поверишь, что он собирается просто отдать тебе детей?

— Видишь, он прямо намекает на обмен: эмбрионы на свою свободу.

— Единственный обмен, на который он намекает, Боб, — это твоя жизнь в обмен на жизнь детей.

— А, — сказал Боб. — Ты так это поняла?

— Именно это он и говорит, и ты это знаешь. Он хочет, чтобы ты умер вместе с ним, прямо там.

— Вопрос не в этом, а в том, действительно ли эмбрионы у него.

— Насколько мы знаем Ахилла, — сказала Петра, — они уже в какой-нибудь лаборатории в Москве или Йоханнесбурге, если не в мусорной куче в Риберао.

— Кто теперь ударился в пессимизм?

— Очевидно, что он не смог их пристроить для имплантации, значит, они символизируют его провал. Ценности они не представляют. Зачем их отдавать тебе?

— Я не сказал, что принимаю его условия.

— Но ты их примешь.

— В каждом похищении самый трудный момент — обмен, выкуп заложника. Кто-то всегда должен кому-то поверить и отдать свое преимущество раньше, чем это сделает другой. Но этот случай по-настоящему необычен, потому что он у меня ничего не просит.

— Кроме твоей смерти.

— Но он знает, что я и так умираю. Все это кажется бессмысленным.

— Он безумен, Джулиан, ты в курсе?

— Да, но в его безумии есть система. Я имею в виду, что он не шизофреник, он видит ту же реальность, что видим мы. Он не обманывается иллюзиями, у него лишь патологическое отсутствие совести. Так как он видит финал этой пьесы? Он хочет просто застрелить меня при входе? Или позволит мне победить, даже убить его, а издевка будет заключаться в том, что эмбрионы, которые он мне отдаст, не будут нашими, а будут результатом ужасного скрещивания двух по-настоящему тупых людей. Может быть, журналистов.

— Боб, ты опять шутишь, и я…

— Я должен лететь ближайшим рейсом. Если ты придумаешь что-нибудь, что мне следует знать, сообщи почтой. Я обязательно ее хоть раз посмотрю перед тем, как пойти на рандеву с этим парнишкой.

— У него их нет, — сказала Петра. — Он их отдал своим дружкам.

— Вполне возможно.

— Не уезжай.

— Это невозможно.

— Боб, ты умнее его, но преимущество его в том, что он злее.

— Не рассчитывай на это.

— Ты не понимаешь, что я знаю вас обоих, как никто другой?

— И как бы ни думали мы, что знаем людей, в конце концов они оказываются для нас полными незнакомцами.

— Боб, скажи, что ты так не думаешь.

— Это самоочевидная истина.

— Я тебя знаю! — настаивала она.

— Нет, Петра, не знаешь. Но это ничего, потому что я и сам себя не знаю, и даже не знаю тебя. Мы никогда не понимаем никого, в том числе себя. Тсс, Петра, послушай! Вот что мы сделали: мы создали нечто новое. Нашу семью. Она состоит из нас двоих, и мы тоже стали немножко иными вместе. Это мы знаем. Не ты, не я, а мы, которые вместе. Сестра Карлотта говорила что-то из Библии, как мужчина и женщина вступают в брак и становятся одной плотью. Очень загадочно и немного жутко, но в каком-то смысле это так. И когда я умру, у тебя не будет Боба, но ты все еще останешься Петра-и-Боб или Боб-и-Петра, как бы ни назвать то, что мы создали.

— А когда я провела те месяцы с Ахиллом, мы создали какое-то чудовищное создание Петра-и-Ахилл? Это ты хочешь сказать?

— Нет, Ахилл ничего не строит. Он находит то, что построили другие, восхищается и разрушает. Ахилл-и-кто-нибудь не бывает. Он просто… пуст.

— А как же теория Эндера, что надо знать врага, чтобы победить?

— Остается верной.

— Но если никого знать нельзя…

— Это игра воображения. Эндер не был сумасшедшим, и потому я знал, что это только воображение. Ты пытаешься увидеть мир глазами врага, чтобы понять, что все это для него значит. Чем лучше у тебя это получается, чем больше времени ты проводишь в мире, видимом его глазами, тем больше ты понимаешь, как и на что он смотрит, как сам себе объясняет то, что делает.