Орсон Кард - Эндер Виггин [компиляция]

Питер.

Алай отдал соответствующие приказы, и теперь ему требовалось, чтобы в момент их исполнения его не оказалось в Хайдарабаде. Халиф не мог допустить, чтобы его обвинили в аресте собственной жены.

Но не мог и допустить, чтобы она им правила. Алай знал, что визири из его совета ее ненавидят; если бы он не поручил преданным ему людям ее арестовать, ее наверняка бы убили.

Позже, когда все успокоится, когда она придет в чувство и прекратит считать, будто ее невозможно остановить, он освободит ее из тюрьмы. О том, чтобы выпустить Вирломи на свободу в Индии, не могло быть и речи. Возможно, ее мог бы забрать Графф. Она не входила в джиш Эндера, но по тем же причинам, которые Графф представил в своем предложении, в мире без нее наверняка стало бы безопаснее, а какой-нибудь колонии могло бы повезти, если во главе ее встанет столь способная и амбициозная личность.

Тем временем без Вирломи для него не было никакого смысла править из Хайдарабада. Он мог и дальше соблюдать свой договор с Индией и вывести войска. Пусть попытаются заново отстроить страну без сумасшедшей предводительницы, преждевременно толкающей их к войне. Индия еще в течение многих лет едва ли решится на сколько-нибудь значительную военную кампанию.

Алай намеревался в ближайшие годы навести порядок в исламском доме и попытаться создать настоящую нацию из той мешанины, которую оставила ему история. Если сирийцы, иракцы и египтяне не могли ужиться и презирали друг друга с того самого мгновения, как услышали чужой акцент, кто мог ожидать, что марокканцы, узбеки и малайцы видят мир одинаково лишь потому, что муэдзин призывает их к молитве?

Кроме того, ему приходилось иметь дело с народами без своих государств: курдами, берберами, половиной кочевых племен древней Бактрии. Алай прекрасно понимал, что эти мусульмане не пойдут за халифом, сохраняющим нынешнее положение дел, — учитывая, что Питер Виггин повсюду искушал революционеров своими обещаниями государственности и примерами Руны и Нубии.

«Мы сами получили Нубию себе на голову», — подумал халиф. Древнее мусульманское презрение к Черной Африке продолжало тлеть — не будь Алай членом джиша Эндера, невозможно было бы даже вообразить, что он, черный африканец, станет халифом. Именно в Судане, где разные расы столкнулись лицом к лицу, вражда распространилась подобно заразе. Остальному исламу давно следовало призвать эту страну к порядку. И теперь все они платили свою цену унижением, которое понес Судан от СНЗ.

«Значит, придется дать курдам и берберам их собственные правительства, — размышлял Алай. — Настоящие, а не фиктивные „автономные регионы“». Он понимал, что вряд ли подобный поступок прибавит ему популярности в Марокко, Ираке и Турции. Так что крайней глупостью казалась даже мысль о завоевательной войне, когда внутри самого исламского мира не было ни мира, ни единства.

Алай решил, что будет править из Дамаска, находящегося в окружении мусульманской, а не индусской культуры. И правительство у него будет гражданским, а не военной диктатурой. Все наконец увидят, что ислам не заинтересован в завоевании мира и что халиф Алай уже освободил от угнетателей больше людей, чем когда-либо был в состоянии Питер Виггин.

Когда Алай вышел из своего кабинета, за ним по пятам последовали два охранника. С тех пор как Вирломи как ни в чем ни бывало вошла в его кабинет в тот день, когда они поженились, Аламандар настаивал на ограничении доступа в самые секретные части комплекса. «Мы находимся в оккупированной вражеской стране, мой халиф», — говорил он и был прав.

И все же Алаю почему-то становилось не по себе оттого, что при всех перемещениях по комплексу его сопровождала охрана. Ему это казалось неправильным — халиф не должен таиться от собственного народа, он должен полностью доверять ему.

Когда он вошел в ворота крытой парковки, к двум охранникам, которые спустились вместе с ним, присоединились еще двое. Его лимузин ждал у обочины с работающим двигателем. Распахнулась задняя дверца.

Алай увидел, как со стороны припаркованных машин к нему кто-то бежит. Это был Иван Ланковский, которого Алай вознаградил за преданную службу, поставив во главе администрации тюркских государств Центральной Азии. Что он тут делает? Алай не отзывал его, а Иван ничего не писал и не звонил о своем приезде.

Иван сунул руку под пиджак, где вполне мог находиться пистолет в наплечной кобуре. И оружие наверняка там было — Иван слишком долго с ним не расставался, чтобы свободно чувствовать себя без него.

Из открытой задней дверцы лимузина выскочил Аламандар, крича охранникам:

— Стреляйте, идиоты! Он хочет убить халифа!

Пистолет был уже в руке Ивана. Он спустил курок, и охранник слева от Алая камнем рухнул наземь. Звук показался странным — на дуле имелся глушитель, но халиф находился почти прямо перед ним, так что выстрел прозвучал не столько тихо, сколько направленно.

«Нужно броситься на землю, — подумал Алай. — Чтобы спастись, нужно убраться с линии огня». Но отчего-то он не воспринимал опасность всерьез, даже вообще не ощущал, что ему что-то угрожает.

Остальные охранники выхватили оружие. Иван выстрелил еще раз, но затем раздались выстрелы с другой стороны, уже без глушителей, и он упал. Пистолет не выскользнул из его руки — даже мертвый, Ланковский продолжал сжимать рукоять оружия.

А может, он еще жив? Возможно, он еще объяснит Алаю, как мог его так предать.

Халиф подошел к телу Ивана и пощупал пульс. Глаза были открыты, но Ланковский уже не дышал.

— Уходите, мой халиф! — крикнул Аламандар. — Могут быть и другие заговорщики!

Заговорщики. Никаких других заговорщиков быть не могло. Иван никому не доверял настолько, чтобы вступать с ними в заговор. Единственным, кому он доверял полностью, был…

«Я, — подумал Алай. — Иван — отличный стрелок. Даже на бегу, целясь в меня, он не мог случайно попасть в двух охранников».

— Что с моими охранниками? — спросил он. — С теми, в кого он стрелял?

Один из оставшихся охранников подбежал посмотреть.

— Оба мертвы, — доложил он.

Но Алай уже все понял. Иван не пытался его убить. Он явился с единственной целью — целью, которая была главной в его жизни в течение многих лет. Иван пришел защитить своего халифа.

Алай с кристальной ясностью осознал, что произошло. Ланковскому стало известно о заговоре против халифа, в котором участвовали настолько близкие к Алаю люди, что Иван никак не мог предостеречь его заранее, не рискуя предупредить кого-то из заговорщиков.

Присев, халиф одной рукой закрыл глаза Ивана, а другой вынул пистолет из его пальцев. Не сводя взгляда с лица соратника, Алай выстрелил в стоявшего над ним охранника, затем спокойно прицелился во второго, который отошел к убитым, и выстрелил еще раз. Халиф никогда не был таким хорошим стрелком, как Иван, и вряд ли смог бы попасть в цель на бегу. Но сидя на корточках — вполне.