Орсон Кард - Эндер Виггин [компиляция]

— Все родные семьи были глупые, — сказал Эндер, — кроме моей. Остальные нас страшно боялись. И твои точно так же. Они боялись даже до тебя дотронуться, считали тебя чудовищем — ты сам говорил.

— А эта семья что, лучше? — яростно прошептал Сержант. — Отец — говорящая гора в грузовом отсеке, а мать — голограмма, которая все время твердит одно и то же, одно и то же.

— По-другому она не может, — объяснила Карлотта. — Она умерла.

— Другие ее знали, жили с ней, она каждый день с ними разговаривала, — продолжал Сержант. — А у нас только Великан.

Боб лег на спину, глядя в потолок, а потом закрыл глаза, поскольку потолка все равно не видел из-за слез.

— Это было страшное решение, — тихо проговорил он. — Что бы мы ни делали — все оказывалось не так. Вам мы ничего не говорили, потому что вам не хватало жизненного опыта для разумного выбора. Вы трое были обречены умереть в возрасте около двадцати лет. Мы думали, что нам удастся быстро найти лекарство — лет за десять-двадцать — и вы сможете вернуться на Землю еще достаточно молодыми, чтобы впереди у вас оставалась вся жизнь.

— Генетическая проблема оказалась слишком сложной, — сказал Эндер.

— Если бы мы остались на Земле, вы бы давно уже умерли. До каких лет дожили ваши нормальные братья и сестры — до ста десяти?

— Двое, — ответил Эндер. — Все прожили по крайней мере по сто лет.

— А вы трое остались бы печальным воспоминанием о детях, которые прожили лишь одну пятую жизни из-за трагического генетического дефекта.

— Одна пятая жизни лучше, чем это, — прошептал Сержант.

— Нет, — возразил Боб. — Я уже прожил одну пятую жизни, и этого недостаточно.

— Ты изменил мир, — сказал Эндер. — Ты дважды его спас.

— Но мне никогда не дожить до дня, когда вы поженитесь и у вас будут дети.

— Не беспокойся. Если вы с Эндером не найдете лекарство, у меня никогда не будет детей, — заверила Карлотта. — Я не стану никому передавать эту дрянь.

— О том и речь. Когда мы с Петрой зачали вас, считали, что есть ученый, который сможет все решить. Именно он в первую очередь повернул во мне ключ Антона. Именно он убил всех моих собратьев по эксперименту. Мы вовсе не собирались с вами так поступать. Но что случилось — то случилось, и больше нам ничего не оставалось — только найти любую возможность дать вам настоящую жизнь.

— Твоя жизнь настоящая, — сказал Эндер. — Меня бы такая жизнь вполне устроила.

— Я живу в ящике, который никогда не смогу покинуть, — парировал Боб, сжимая кулаки. Он никогда не думал, что придется сказать им нечто подобное. Жалость к себе невыносимо унижала, но им следовало понять, что он был прав, сделав все возможное, чтобы они не оказались обманутыми, как он сам. — Если вы проведете первые пять или десять лет жизни в космосе — что с того? По крайней мере, впереди у вас будут еще девяносто лет, и дети, которые проживут свой век, и внуки. Я никогда этого не увижу — зато увидите вы.

— Нет, не увидим, — прошептал Сержант. — Лекарства нет. Мы — новый вид с продолжительностью жизни примерно в двадцать два года при условии, что проведем последние пять лет при силе тяжести в десять процентов от земной.

— Тогда почему ты хочешь меня убить? — спросил Боб. — Разве моя жизнь для тебя не достаточно коротка?

Вместо ответа Сержант прильнул к рукаву Боба и заплакал. Эндер и Карлотта смотрели на них, взявшись за руки. Боб не знал, что они чувствуют. Он даже не знал, из-за чего плачет Сержант. Он никого из них не понимал, не понимал никогда. Он не был Эндером Виггином.

Боб иногда следил за перемещениями Эндера Виггина, сверяясь посредством ансибля с компьютерными сетями, и, насколько он мог понять, у того тоже не было особой жизни. Холостой и бездетный, он летал от планеты к планете, нигде надолго не задерживаясь, а затем вновь возвращался к околосветовой скорости, оставаясь молодым, пока все человечество старело.

«Совсем как я, — подумал Боб. — Эндер Виггин и я сделали один и тот же выбор — остаться в стороне от человечества».

Боб не мог даже предположить, почему Эндер Виггин прячется от жизни. У Боба был пусть короткий, но прекрасный брак с Петрой. У Боба были несчастные, но вместе с тем чудесные и невероятные дети. А у Эндера Виггина не было ничего.

«Жизнь хороша, — думал Боб, — и я не хочу, чтобы она закончилась. Я боюсь того, что случится с этими ребятишками, когда меня не станет. Я не могу их сейчас оставить — и у меня нет выбора. Я люблю их больше всего на свете — и не могу их спасти. Они несчастны — и я ничем не могу им помочь. Вот почему я плачу».

Карлотта занималась калибровкой гравитационного поля в кормовой части корабля, когда Эндер появился в отсеке жизнеобеспечения, находившемся прямо над ней — или перед ней, в зависимости от того, как воспринимать положение в пространстве.

Из-за системы гравитационной фокусировки понятие верха и низа постоянно путалось. Лотки с лишайниками, водорослями и бактериями, генерировавшими кислород и сырье для переработки в пищу, должны были оставаться в горизонтальном положении независимо от того, что происходило с кораблем. Во время ускорения вообще ничего не нужно было делать — сила инерции обеспечивала нужную ориентацию, при которой «низ» был направлен в сторону кормы. Но в нормальном полете они оказывались в состоянии невесомости, и потому поле приходилось настраивать так, чтобы направление отвеса для лотков не менялось.

Более того, лишайникам требовалась сила тяжести по крайней мере в половину земной. Но в грузовом отсеке, находившемся прямо перед — или над — системой жизнеобеспечения, половина g убила бы отца примерно за час. У него просто не выдержало бы сердце. А поскольку линза фокусировала гравитацию от тысяч звезд и ее требовалось подстраивать по мере приближения или удаления от наиболее массивных из них, настройки приходилось производить постоянно.

Карлотта взяла на себя задачу следить за тем, чтобы датчики всегда были идеально откалиброваны и компьютеры корабля могли работать с точными данными о внешней и сфокусированной гравитации в различных частях корабля. Она подключила к грузовому отсеку столько систем безопасности, что тревога срабатывала при малейших изменениях, которые могли бы повредить отцу. Здесь, в отсеке жизнеобеспечения, допустимый разброс был куда больше, но ей все равно приходилось следить, чтобы лишайники не росли слишком высоко, затеняя нижние уровни лотков и препятствуя фотосинтезу, который обеспечивали водоросли в самом низу.

Каждый лоток, по сути, представлял собой дождевой лес диаметром шесть сантиметров, где вместо деревьев росли лишайники, сплетаясь в замысловатую сеть, сквозь которую сочился свет в медленно текущую реку, где несколько разновидностей водорослей создавали микросреду для сотен разнообразных бактерий, живущих в условиях постоянно меняющегося симбиоза. Все переработанные отходы жизнедеятельности четырех человек — в основном отца, хотя и тем, что давали дети, тоже уже нельзя было пренебречь, — более или менее равномерно стекали в лотки, где бактерии разлагали их, превращая в питательный бульон, за счет которого могли существовать водоросли и в конечном счете лишайники.