Альберт Кинросс - Остров ужаса

«Вероятно, это кто-то снаружи, в саду, — подумал я, — скорее всего, Ведьма из Башни». И я решил, что задушу ее собственными руками, ежели переживу этот час, задушу без дальнейших слов либо вопросов.

Подобные мысли галопом мчались у меня в мозгу, и в то же время я утопал, медленно погружаясь все глубже и глубже. Мое сердце все еще билось, и на удивление громко, но тело обмякло и обессилело; я пошатывался, раскачивался, ибо не мог более дышать, голова же шла кругом, точно колесо повозки; затем я упал и, падая, схватился за резной каменный выступ, каковой выдавался из стены на несколько дюймов. Да, я помню это падение и чувство окончательной гибели, что ему сопутствовало; отчетливо припоминаю, как я пылко ухватился за тот трижды благословенный каменный выступ, что на миг остановил мое падение, и как резьба и камень сдвинулись под моей рукой, образовав расщелину в стене, и как за нею прорезало мрак узкое лезвие света и миллионы крошечных пылинок весело затанцевали в том луче меж щелью и плитами пола.

Камень, за каковой я держался, двигался свободно, поскольку известка вокруг него пришла в негодность; прохладный поток воздуха играл на моем лице, возвращая мне храбрость, и я натужно и упорно тянул и толкал тот ниспосланный небесами камень, и наконец он упал на землю снаружи палаты, а дневной свет и благословенный Господень воздух ворвались внутрь, словно два ангела в своей славе.

Едва камень глухо ударился о землю, я услышал еще один звук, крик ярости и горечи. Я просунул голову в проделанную мной дыру, дабы отдышаться и очистить внутренности от гнилостного газа, и теперь меня вновь окружал сад. Я был слишком занят своими телесными страданиями, чтобы поразмыслить о том крике и прозвучавшей в нем злости; но затем, когда я снова почувствовал себя живым и силы немного вернулись ко мне, я пристально огляделся и сквозь кусты и заросли сада различил древнюю каргу из башни, каковая ковыляла домой, потрясая клюкой и что-то бормотала себе в бороду.

И, о диво, стоило воздуху извне ворваться в темную палату, как дверь снова, готов поклясться, распахнулась настежь без всякой моей либо иной человеческой помощи, и в палате снова стало светло, так что я смог разглядеть тело Сатаны, кота, каковой был безнадежно мертв, а также пиршественный стол и золотые сосуды. Я со всей поспешностью схватил четыре кубка, высокий кувшин, шесть подносов и девять больших блюд, поскольку больше унести не мог, будучи ослабевшим и падая с ног от усталости; с ними я выбежал наружу и преклонил колени, вознося только что сочиненную молитву, что слетала с моих губ по велению глубочайших глубин сердца. После я вспомнил о черном коте, какового оставил в чертоге, и подумал, что было бы неразумно возвращаться за его телом, ибо он был мертв и я ничем не мог помочь ему.

При мысли о моем друге, коте Сатане, меня охватила превеликая ярость, ибо он был мне верным товарищем на протяжении нескольких самых тяжких дней моей жизни; был он доверчивым и великодушным, и обладал ровным характером, и был наделен горячей преданностью. Кто, как не Ведьма из Башни, повинна в его убийстве! Я пылал жаждой мести, однако ощущал некоторую слабость после недавнего приключения и, хотя вознамерился было немедленно помчаться в башню и вышвырнуть проклятую ведьму из окна, все же счел, что предпочтительней будет подождать до утра, прежде чем свершить правосудие. Я сильно ослабел душой и телом, и ведьма могла застигнуть меня врасплох, ибо разум мой истощился и не готов был противопоставить хитрость ее колдовскому хитроумию, тело же было слишком усталым, чтобы выдержать сражение, требующее чрезмерного напряжения сил.

В одиночестве я поспешил назад в лес со своей золотой посудой и надежно спрятал ее в тайнике под корнями большого дерева, местоположение коего хорошо запомнил. Я стоял на коленях и забрасывал яму землей, но вдруг резко оглянулся и, о диво, увидал волосатого человека, какового заметил два дня тому; он наблюдал за мной с большим любопытством, и я тотчас встал и направился к нему, однако он отступил, как во время нашей первой встречи. Я стоял неподвижно, ожидая, что он заговорит со мной первым. На лице его не было большого страха, в противоположность той первой встрече; но он произнес ни слова, лишь сжимал волосатый кулак, указывая другой рукой в направлении замка, причем издавал странные звуки и скрежетал зубами, покуда те звуки не стали резать мне слух.

— Ты тоже знаешь ведьму? — спросил я и согнул спину, изображая Ведьму из Башни; затем я потянул себя за бороду и указал на уголки рта, дабы напомнить ему о клыках ведьмы.

Он понял, кого я имел в виду, ибо заулыбался и закивал головой; после он высоко подпрыгнул в воздух и принялся с силой топтать ногами землю, словно желал забить до смерти распростертое на ней тело.

— Да, мы затопчем ее до смерти! Но нет — ей придется еще хуже, много хуже! — вскричал я.

Вместо ответа сей волосатый человек заржал, точно конь, и убежал в лес, не удостоив меня никакими словами либо жестами.

Я вернулся к моей золотой посуде, лежавшей на прежнем месте. Меня немало удивило странное поведение волосатого дикаря, каковой голым убежал в лес; его лютая ненависть к ведьме не уступала моей. Все то время голова моя раскалывалась и я испытывал жгучую боль в глазах; будь у меня зеркало, я увидал бы, что они сильно покраснели. От воздействия тлетворного газа, каковым я столь долго дышал, было нелегко избавиться; на закате я лег спать, чувствуя себя немного больным и до предела усталым и изможденным.

Я был теперь более одинок, чем раньше, ибо в ночи у меня не было товарища; и часто я просыпался в темноте и, нащупывая руками пустоту и скучая по знакомому дыханию рядом со мной, громко взывал: «Сатана, верный друг, где же ты?» — покуда не вспоминал, что он был сражен черной магией и что утром я поднимусь на башню и убью обитающую там каргу без лишних вопросов и слов.

В моем сердце не оставалось места для милосердия и жалости, когда я вновь поднимался по лестнице, что вела в комнату, где обитала Ведьма из Башни. Я перепрыгивал через три ступеньки, сжимая в правой руке меч из доброй стали, лучший из висевших на стене большого зала внизу. Я старательно наточил и отполировал его, и теперь едва ли нашлась бы человеческая плоть, какую не рассекло бы это острое лезвие.

Глаза мои, хорошо помню, горели ненавистью и жаждой крови, горло было напряженным и сухим, а зубы крепко сжаты. Я сознавал, что ведьма была стара и беспомощна, но оставался непреклонен, и каменные ступени быстро убегали назад под моими торопливыми шагами. Она пыталась убить меня, хоть я не сделал ей ничего дурного, и умертвила моего кота Сатану с таким черным коварством, с каким я еще никогда не сталкивался. Кровь Томаса Сноуда громко взывала о мщении, и я сильнее сжимал рукоятку меча при мысли о том, как лезвие взовьется и рассечет пожелтевшие пряди волос, затем полетит вниз, к подбородку с жесткой бородой — и, что бы со мной ни случилось, Ведьма из Башни более не сможет творить свое черное зло.