Яцек Дукай - Экстенса (сборник)

— Тринадцать лет... Какая бездна для вероятности. Ты, Ксаврас, ты снова продолжаешь врать. Помнишь, что я говорил тебе о хаосе? Ну сколько ты мог передать информации Конраду, чтобы обладать уверенностью, что тот с пути не сойдет? А?

Выжрын оглянулся на американца, показав ему свои багровые руки; вновь на его лице была та самая неуверенная усмешка.

— Это вовсе не стигматы, никакие не отличительные знаки. Их кодируют рецессивные гены. В отличие от тех, которые важны на самом деле. Ведь работами Жанно я интересовался неспроста.

Смиту понадобилось много времени, чтобы понять. А поняв, застыв от изумления, он глянул полковнику прямо в глаза — как будто бы увидал над собой готовящуюся втоптать его в землю лапу дракона, указующий на него с небес Божий перст. Неизбежно, непонятно и ужасно. Можно только лишь закрыть глаза.

— А почему у них... почему у них были другие имена?

— Так было надо.

— Ивана ты расстрелял собственноручно, еще ранее — послал под бомбы. И только не говори мне ничего о любви.

— Мы все знали. И он принял это достойно. Нет ни жалости, ни печали. Это не самопожертвование, — Ксаврас стиснул багровый кулак. — Это жажда.

Ветер принес с другого берега Вислы звуки хейнала2. Смит глянул на часы: одна минута первого — осталался час с небольшим. Кому он там хочет играть хейнал? Впрочем, еще и чертовски фальшивит.

— Вообще-то говоря, по правде, ты и не должен был здесь умирать. Точно так же, как и Еврей: ты знал и мог этого избежать. Тогда зачем же ты приехал в Краков? Неужто и вправду не существует ни одного варианта будущего, в котором Польша свободна, а Выжрын — жив? Что? Не верю, — Айен горько рассмеялся под нос. — На самом деле, на самом деле ты прибыл сюда, чтобы не дожить до времени фактической власти. Может станешь отрицать? Ведь не удастся. Помнишь тот наш разговор в день смерти Ивана? Помнишь его? Ты же знал, что я прав. И чем ты мог мне ответить? Только лишь предсказав собственную смерть. Смерть, одна она тебя спасает. Ксаврас, Ксаврас... Неужто в своих видениях ты видишь себя таким уж чудищем? Неужто это самое последнее мгновение для ухода со сцены, прежде чем произойдет окончательная смена масок? Все время я был уверен, что спасения тебе нет. Но сейчас я уже в этом не уверен. Раз уж ты можешь сам себя приостановить и пожертвовать собой ради истин, которые сам не разделяешь, раз ради добра всех тех, кого сам презираешь, можешь перечеркнуть свою жизнь... Я верю в твою силу, Ксаврас. Ты, выбирающий пути. Я верю, что шанс у тебя мог быть, пусть даже сейчас ты видишь его совсем туманно или не видишь вообще; но ведь ты сам признался, что было такое время, когда и шансы независимости Польши полностью исчезли среди иных возможностей развития будущего. Так что это ничего не значит. Ты должен довериться силе своей воли. Ты мог бы и не умирать. Герои военного времени вовсе не те, что герои времени мирного эти миры абсолютно несовместимы, но ты, ты мог бы нарушить правило, у тебя одного имелась возможность сделать сознательный выбор. А ты отказался от него, сломался. Почему? Неужто таким уж отвращением переполнял тебя Выжрын-человек, который должен был заменить нынешнего Выжрына-бога?

Понятное дело, что Ксаврас на это ничего не ответил, да и сам Смит не стал комментировать наступившее молчание.

— Скажи мне хоть одно, — отозвался он через какое-то время. — Зачем была Москва?

— Я уже говорил тебе.

— Да, знаю: только такое будущее даст в результате свободную Польшу. Но мне важна именно причинно-следственная связь. Что такое было во взрыве города с миллионом его обитателей, что является неизбежным условием независимости твоей страны?

— Не знаю. Я не могу проследить путь, проходимый каждым атомом, входящим в состав Земли. Связи имеются, потому что я их вижу, но не могу их все тебе перечислить, звено за звеном, всю цепочку причин и следствий.

— Не знаешь. Не знаешь. Выходит, что ты просто доверился собственным видениям.

— Пока что они меня не подводили.

— А вот в этом на все сто процентов ты уверен быть не можешь.

— Но теперь ты мне скажешь: веришь ли ты в мою победу через тринадцать лет?

— Да.

— Спасибо.

— Не за что. Можешь взять даром. Я проклинаю тот день, когда услыхал о тебе впервые.

Ксаврас завалился на спину, в мокрую траву, широко разбросал руки и захохотал.

Смит не понял.

— В чем дело?

— Ты ответил мне репликой Щегла! — еле выдавил из себя заходящийся от смеха Выжрын. — Не помнишь? Слово в слово, именно то, что Щегол говорит Фортри в "Неуловимом", сразу же после того, как они взорвали тот самый поезд.

Смит покопался в непослушной памяти.

— Наверное забыл, — буркнул он.

— Ну да. Конечно же забыл, — полковник постепенно успокаивался. — Ну да ладно. Нужно собираться. Почти пора.

Выжрын поднялся, отряхнул штаны и рубашку, подошел к своему рюкзаку. Айен следил за тем, как Ксаврас переодевается в ту самую одежду, которая была на нем во время эфира после взрыва московской бомбы. Он даже натянул те же самые перчатки, а на голове был тот же самый берет. Потом он вынул зеркальце и долгое время приглядывался в нем, поправляя те мелочи, которые не нравились ему самому.

В конце концов он повернулся к Смиту и отступил на пару шагов назад.

— И как я выгляжу?

Айен надул губы.

— Пойдет. Ну, разве что немножко грязи на безрукавку и свитер, а то слишком уж чистенькие.

Ксаврас поднял с земли горсть грязи и размазал по себе.

— Сойдет?

— О(кей.

— Надевай шлем, надо проверить кадр.

Смит надел. Он сидел под камнем, вытянув ноги вперед, ни пошевелиться, ни подняться он не мог. Хочешь — не хочешь, а придется снимать Выжрына снизу. Несколько минут он дирижировал Ксаврасом — поближе, подальше, вправо, влево, нет, там солнце, еще полшага назад — определяя самые оптимальные условия. К этому времени дождь перестал. В конце концов Айен решил, что ничего лучшего он уже не выдумает. Выжрын прочертил пяткой линию в земле, чтобы знать, где стать, когда придет время. А потом уселся рядом с Айеном.

Они ждали.

Евангелие от святого Еврея

Одинокий бомбардировщик подлетел никем не замеченный. Никто не видел и падающей бомбы. В это время Ксаврас Выжрын стоял над рекой, радуя глаз видом города, над которым впервые за семьдесят шесть лет развевался польский флаг. Иностранный журналист брал у него интервью. В тот день Ксаврас Выжрын проснулся с нехорошим предчувствием. "Сейчас", — сказал он журналисту, но журналист, конечно же, не понял, и никто на свете тоже не понял. Ксаврас Выжрын раскинул руки. Бомба взорвалась. Его залил самый яркий свет, самый чистый из всех огней, выжег в камне черную тень словно крест, черный крест, который вы можете пойти и увидать, к которой можете прикоснуться собственной ладонью, к выжженной на веки веков в момент его смерти тени Ксавраса Выжрына.