Кир Булычев - Операция «Гадюка»

— Несолидно это, — произнесла она.

Порой Люся начинала думать про себя, а конец фразы нечаянно произносился вслух.

— Несолидно? — спросил Дантес.

— Приехала, и сразу пиры, свадьбы… Несолидно.

Конечно, это были арьергардные бои, никто ее не послушает.

— Почему несолидно? — Дантес не понял ее. — А когда солидно?

— Через месяц, через два… как положено. Сначала обручение, потом…

— Чепуха! — воскликнул Дантес. — Не все ли равно когда, если у нас здесь нет дней! Нет месяцев, нет обручений, и нечего ждать. Если я вижу вещь, я беру ее, а не уговариваю себя вернуться за ней…

Поперек зала висели елочные гирлянды и флажки.

Все уже сидели за столом и ждали.

Множество людей стояло в зале, скрывая накрытый стол. Они стояли полукругом и при виде Люси начали хлопать в ладоши.

Чепуха, таких свадеб не бывает. Можно подумать, что она эстрадная певица или политик.

Дантес остановился. Она тоже.

— Не садись, сейчас придет жених, — предупредил Дантес.

И в самом деле, велосипедисты тяжело топали, подходя сзади, между ними горой сала, почти не касаясь ногами пола, обвисал император.

Велосипедисты довели его до невесты, и император, переведя дух, воскликнул высоким голосом:

— О, я не ошибся!

Затем он рухнул в кресло и сказал невесте:

— Старею, старею, хожу редко. Надо заниматься физкультурой. Садись, Люсенька. Кто будет оформлять процедуру? — спросил император. — Где Кюхельбекер?

— Он не имеет права! — закричал человек в ветхом маршальском мундире и фуражке, глубоко надвинутой на лоб. — Он не имеет права! Я старше чином. Я — княжеских кровей.

— Помолчи, Тухачевский! — сказал император. — А то не буду допускать пред очи, и сгинешь у ветеранов.

— А я настаиваю! — кричал маршал.

Принесли стул. По знаку императора Люся села на стул, и теперь ее голова оказалась лишь немного выше головы ее жениха.

Кюхельбекер вышел из боковой двери, он был в темно-красном плаще до пят и в высокой шапке — такие носят кардиналы или папа римский. Вот уж не думала, что ее брак будет регистрировать такой римский папа.

Кюхельбекер стал лицом к императору и спиной к толпе.

— У нас сегодня знаменательный день, — прогудел он, и все замолкли. — Наш драгоценный император в целях продолжения рода и создания образцовой семьи решил вступить в брак с герцогиней Люси, специально выращенной для него в специфических условиях.

Раздались аплодисменты.

— Давай не трать время, — сказал император. — Они же все равно не понимают.

«Все это балаган и оперетта, — думала Люся. — Никакая это не свадьба».

Кюхельбекер натужно вздохнул, словно вспоминал, а может, и придумывал текст.

— Скажи мне, император всея Руси Павел Петрович, согласен ли ты взять в жены герцогиню Люси Тихонову, заботиться о ней, оплодотворять ее, ласкать и кормить?

— Да! Конечно. Дальше, дальше! — Император был возбужден. Он вздрагивал в кресле.

— А ты, Люси Тихонова, согласна ли взять в мужья императора всея Руси Павла Петровича? Согласна ли ты подчиняться ему во всем, даже в самых малых его желаниях? Согласна ли ты ухаживать за ним, ласкать его и носить его детей?

— Еще чего не хватало! — сказала Люся. Император был готов к этому, он уже держал руку на ее предплечье и больно ущипнул Люсю.

— Она согласна! — крикнул император.

Народ за столом и вокруг стал буквально беситься от радости, и потому особенно странно выделялось в толпе мрачное лицо. Оно принадлежало худому, изношенному старику в инвалидной коляске, за спиной которого стоял бугай в белом халате с вышитым на животе большим красным крестом. Вторым недовольным был Веня Малкин. Взгляд Вени был мрачным и углубленным в себя.

Люся улыбнулась Леониду Моисеевичу — хоть одно родное лицо в этом шабаше. Доктор подмигнул ей. Он снял халат и был облачен в безумно обтрепанный костюм. «Если останусь, обязательно добуду ему новый».

— Вот и все, — сказал император. — Поцелуй меня, не стесняйся, это для публики.

Господи, как же она не заметила, что уже обвенчана?

Велосипедисты приподняли императора.

Люся послушно поцеловала его в щеку. Щека была густо напудрена. У Люси запершило в носу, и она громко чихнула.

— К счастью! — крикнул кто-то из толпы.

— Горько! — начали кричать с того конца стола.

В зале было полутемно — свет скупо проникал сквозь окна, и на длинном столе стояли керосиновые лампы.

— Это бред какой-то, — сказал Веня Малкин и стал проталкиваться прочь, но Дантес заметил это движение, схватил Малкина за полу куртки и потянул к себе.

— У меня для вас есть сюрприз. Держите. — Он протянул Вене пластиковый мешок.

— Это что?

— Отойдите со мной, — сказал Дантес. — Я все объясню.

Император протянул Люсе лапу, пожатие толстых пальцев было слабым.

— Слава императрице! — закричал он странным, петушиным голосом.

— Слава! Слава! — подхватили придворные. Сегодня их было куда больше, чем мест за столом. Произошла давка, кого-то уронили на пол, кого-то побили, император искренне радовался и с удовольствием называл драчунов жене:

— Это мой герцог Задунайский, смотри, как он Дмитрия Донского колотит! А видишь академика Морозова?

— Скажите, а у кого-нибудь настоящие имена здесь есть? — спросила Люся.

Император задумался.

— Предпочитаю считать твой вопрос провокационным, — ответил он наконец. — Ибо им ставится под сомнение моя личность и легитимность моего пребывания на троне. А должен сказать тебе, что ветераны-хранители также упорно ставят это под сомнение.

— Значит, ты все-таки липовый, — упрямо сказала Люся.

— Я ношу тронное имя, потому что у меня власть, — ответил император. — Именно власть. Я могу казнить кого угодно. Издам декрет и казню тебя тоже.

— Издайте декрет о том, что императрицу казнить нельзя, — сказала Люся.

— Это почему еще? — Император искренне удивился.

— Потому что если сегодня можно казнить императрицу, то завтра можно будет казнить и императора.

— Чудесно, остроумно, — воскликнул толстяк, — правда, Кюхля?

— Разумно. Каждый думает о своей шкуре, — ответил Кюхельбекер.

Подошел Дантес, наклонился к императору.

— Он не хочет петь для нас. Даже не хочет переодеваться.

Люся догадалась, что разговор идет о Вене Малкине.

— Чем мотивирует? — спросил император. Никогда бы настоящий Павел Первый не сказал так — мотивирует…

— Он сказал, что никому не подвластен. И никому не слуга.

— Дантес, душечка, объясни этому ослику, что он здесь совершенно одинок. Здесь нет его славы, нет его денег, нет его друзей. Только он. Пообещай показать ему обгорелые столбы на площади. Пускай посмотрит и подумает… Ну ладно, ты убедительно сможешь это сделать. А сейчас — за честной пир! Гуляем!