Кир Булычев - Операция «Гадюка»

— Но ведь и не развиваются… Я имею в виду болезни.

— После приема у императора вы посетите меня, — сказал Леонид Моисеевич. — И мы с вами все обсудим. Все ваши болячки.

— Вам это не по зубам, — ответил Веня, и окружавшие его поклонники загудели.

Леонид Моисеевич пожал плечами, сморщился от боли и сказал Люсе:

— Ты знаешь, где меня найти.

Леонид Моисеевич побрел к своей комнате, никто ему не помог, а Люсю Дантес поволок к императорской приемной, которая располагалась в бывшей комнате милиции — вывеска так и не была снята. Коленка болела. Люся прихрамывала.

Велосипедист, что стоял на часах у двери, распахнул ее.

Оказывается, Люся все позабыла — но возвращение памяти было почти мгновенным.

Она удивилась тому, сколько ковров может уместиться в комнате, и тут же вспомнила, что была в этой комнате шесть лет назад.

А для императора, который сидел в своем кресле и тянул к ней толстые, как у младенца, руки, прошел день… или минута.

Император был счастлив и взволнован.

— Люся! — закричал он, делая попытку встать из кресла и падая в него вновь. — Я все знаю! Это злодейское покушение на жизнь моей невесты, организованное советом ветеранов, зачтется им. Хватит! Моему терпению пришел конец! Вы их поймали?

— Ловим, — ответил Кюхельбекер, закрывая дверь. В комнате остались лишь он сам, Дантес, Люся и Веня Малкин.

— Эти бесконечные заговоры, эти попытки… Завтра они примутся за меня! Они уже угрожали мне.

— Разумеется, ваше величество, — сказал Кюхельбекер.

— Ну хорошо, хорошо, мы забываем о плохом, мы думаем о будущем, которое озаряется ярким прозрачным светом. Иди ко мне, моя дорогая возлюбленная.

— Павел Петрович, — сказала Люся. — Я уже не девочка, и мне все это не нравится.

Она бы говорила иначе и больше робела, но чертовски болела коленка, ныл локоть, только что ее пытались убить и ранили доктора, единственного здесь, кроме Пыркина, человека, который ей сочувствовал.

— Павел Петрович? Павел Петрович! — Император раскатился смехом, живот, прикрытый халатом, вылезал из-под бронежилета и трепетал, как будто был кисельным. Там, где полы халата разошлись, белели толстые ляжки. — Она помнит, как меня зовут…

Император подмигнул Дантесу и сказал:

— А что, на настоящем этапе мы изберем именно этот способ обращения. Разве не разумно?

— Абсолютно разумно, ваше величество, — ответил Кюхельбекер, опередив Дантеса. Они всегда соперничали — два ближайших сподвижника императора.

— А вас мы будем называть Люси, как прежде, во времена нашей молодости. Ну и как? Сильно я изменился?

— Вы совсем не изменились, — сказала Люси. — Но я предупреждаю вас, что меня утащили против моей воли. Вот этот человек… Малкин?

Веня кивнул, соглашаясь. Он был растерян. Он не ожидал увидеть эту гору жира.

— Малкин отравил меня и утащил. И я сделаю все, чтобы вырваться отсюда.

— Вырваться отсюда, моя крошка, — сказал император, — можно только с моего согласия, а я его, конечно, не дам. И знаешь почему? Потому что я счастлив. Я счастлив совершенно и откровенно, впервые за много лет. Моя мечта свершилась. Ты здесь! Ты — императрица всей Земли. И поэтому я бесконечно благодарен господину Малкину. Чего ты хочешь, Малкин, говори!

Малкин вспыхнул. Такого приема он не ожидал.

— Я же к вам в гости приехал. — Малкин был обижен. — Мне ваши милости, простите, не нужны. Мы с вашим другом все обсудили… — Он показал на Кюхельбекера.

— Кюхля? — удивился толстяк. — Ты что, за моей спиной переговоры ведешь?

— Разве это переговоры? — еще более удивился канцлер. — Молодой человек попросил его укрыть здесь от дурной болезни…

— Почему от дурной? — взвился Малкин.

Кюхельбекер его не слушал.

— Вы знаете, ваше величество, — продолжал он, — насколько мы добры к гостям и как чутко откликаемся на чужие несчастья.

— О да! — поддержал его Дантес.

Они играли с Малкиным, как волчий выводок с тушкой зайца. Люся подумала даже, что они договорились об этом спектакле заранее. Но ей не хотелось выручать Малкина, и она ему не сочувствовала. Певец поступил с ней подло, а подлость не приносит барышей. Это была фраза из какого-то женского романа, она к этой ситуации отлично подходила.

— Я могу дать вам должность, — сказал император. — Как вы смотрите на то, чтобы стать придворным капельмейстером? Правда, оркестра у нас пока нет, но ведь это не важно — вы же не будете петь и плясать. А должность обеспечит вам хорошее место за столом.

— Я ведь тоже могу ответить! — крикнул Малкин. — Мои люди предупреждены! Мы перекрываем канал связи, и вы остаетесь ни с чем! Ясно?

— Человеческая натура — странная штука, — сказал император. — Я убежден, Вениамин Батькович, что ваши адъютанты спят и видят, как вас из дела выкинуть, и сами с удовольствием будут сотрудничать с нами.

— Молодой человек, — посоветовал Кюхельбекер, — примите пост капельмейстера, а то в следующий раз для вас останется лишь место второго альта в нашем несуществующем симфоническом оркестре.

Все трое хозяев захохотали.

— Я вам!.. — воскликнул Малкин. — Я вам покажу!

— Веня, — сказал Кюхельбекер, — прежде чем уйти и поднять народное восстание против нашей деспотии, хорошенько подумай, как плохо жить одному в нашем мире, в котором законы и порядок кончаются примерно в районе Бородинского моста. Смирись…

— И сходи к доктору! — добавил Дантес.

— А пошли вы! — откликнулся Малкин и кинулся к двери.

В комнате воцарилось недолгое молчание.

— Все в порядке, — сказал император. — Его бунт был недолгим и неубедительным.

— Я исхожу из того, что любой бунтовщик может быть опасен, — заметил Кюхельбекер. — Особенно если у него в самом деле прочные позиции в том мире.

— Мой жизненный опыт говорит, — прервал его император, — что, может, в следующий раз, а может, через сеанс люди Малкина или забудут о Вене, или вместо них мы увидим других бандитов. Малкин не первый посредник, с которым мы имеем дело. Далеко не первый…

— Но первый, который оказался у нас. И особенным способом — раньше мы так людей не получали.

— Ну ладно, ладно, поглядим. Дантес, не спускай глаз с Малкина. И если он тебе очень не понравится, ты можешь его ликвидировать.

— Хорошо, — сказал Дантес.

— А меня куда больше беспокоят ветераны. Покушаться на мою невесту в моем дворце — верх наглости! Надо взорвать их гнездо.

— Я подумаю, как лучше сделать, — сказал Кюхельбекер.

И тут же, словно выкинул из головы мелкую заботу, император обернулся к Люсе.

— Ты несчастлива, мое сокровище?

— Конечно, несчастлива, — ответила Люся. — Я от вас уйду.

— Ну хватит, хватит. Сейчас будет пир. Я подготовил пир. Будет наша свадьба.