Леонид Дюк - Теория поля

Мнение комиссии получалось двояким. С одной стороны, некоторые маститые ученые настроились изначально предвзято, затаив обиду за то, что их обошли вниманием при формировании состава группы. Работать с такими было наиболее сложно, ибо они откровенно игнорировали весомые достижения, скрупулезно выискивали несоответствия, концентрировались на неразрешенных нюансах и под лупой рассматривали любые видимые противоречия. Другие, наоборот, с интересом знакомились с представленными результатами, проявляя заметную объективность. Но уж слишком неожиданными для традиционной науки представлялись новые данные. Человеку нелегко преодолеть консерватизм своего мышления, избавиться от годами приобретаемых стереотипов.

В конечном счете все зависело от итогового акта, и даже не столько от того, что именно там будет написано, сколько от субъективного восприятия изложенной Комиссией позиции людьми, принимающими окончательное решение. Эти таинственные игроки, всегда находящиеся в тени, не выставляющие себя на показ, уже были сильно раздражены всей той шумихой, которая возникла вокруг исследований группы. Обнародование результатов серьезно снижало ожидаемый эффект, который уже не мог быть использован скрытно от общественности, исключительно в личных интересах заказчика. Да и сам таинственный заказчик, не зная нюансов современной физики, интересовался сугубо практическими, прикладными результатами, с которыми пока в группе было туго. И этот факт не мог остаться незамеченным.

Работа комиссии завершилась. Акт, как и ожидалось, получился весьма неоднозначным. Исследования были приостановлены до принятия окончательного решения.

Вынужденная пауза в работе позволила Козыреву полностью сконцентрироваться на личных семейных проблемах. А их накопилось предостаточно. Несмотря на то что после трагедии минуло уже более двух месяцев, Вика по-прежнему пребывала в состоянии апатии, нарушаемом лишь периодическими истериками. Когда взрыв эмоций прекращался, она вновь впадала в прострацию и практически переставала реагировать на любые внешние раздражители.

С этим нужно было что-то делать. Арсений всеми способами пытался вытащить жену из столь тяжелого состояния. Он отвлекал ее как мог, не давая думать о произошедшей трагедии. Запрещал ей ходить на кладбище. Пытался водить ее в рестораны, в театры, в кино, даже в ночные клубы. Она не сопротивлялась, безропотно следовала везде за ним следом, но никаких чувств совершенно не проявляла. Он пытался заинтересовать ее каким-нибудь новым увлечением. Общением, играми в Интернете, рукоделием, но все это без малейшего намека на успех. Он использовал весь свой авторитет, применял все свое влияние. Ругался, даже кричал, пытаясь вызвать хоть какую-то ответную реакцию. Все бесполезно, ни малейшего эффекта.

А потом ее вдруг прорывало, и ему уже приходилось, наоборот, всячески успокаивать свою жену. Он даже не мог четко ответить себе на вопрос, какое из этих двух ее граничных состояний беспокоит его больше. В периоды апатии ему казалось, что пусть уж лучше кричит, плачет, выпускает наружу все, что держит в себе. Когда же начинался приступ истерики, он мечтал лишь о том, чтобы она наконец успокоилась и прекратила эти душераздирающие вопли, когда казалось, что жизнь выплескивается из ее измученного тела. И снова долгие периоды полного безразличия, в которые Вика лишь смотрела на мужа преданными глазами, полными мольбы и надежды.

Повсюду преследовали знаки и необъяснимые явления мистического характера, которые будто указывали на близкое присутствие Платона: появление на тщательно отмытом стекле кухонной двери четких отпечатков маленьких детских пальчиков, внезапную игра теней, которая сложила на встроенной мебели четкую и явную монограмму «ПК». Буквы, конечно, могли означать что угодно, но родители однозначно интерпретировали это как целевое послание «Платон Козырев». Мол, не переживайте, родители, я здесь, рядом и со мной все в порядке. Как хотелось в это верить! Как сложно было смириться с тем, что они никогда уже не смогут увидеть своего маленького сыночка.

В конце концов, когда все прочие попытки вернуть жену в адекватное состояние провалились, Арсений начал просто разговаривать с ней, не важно, о чем, лишь бы она постоянно слышала его голос и ощущала его близость. Но разговаривать ни о чем было сложно, да и к тому же он как истинный ученый подвергал постоянному анализу любые ее реакции и очень скоро понял, что именно разговоры на «запретную» тему вызывают у нее наибольшую эмоциональную отдачу. Он начал понемногу усиливать остроту своих высказываний и отметил явный прогресс в ее состоянии. Медленно и аккуратно, шаг за шагом, Козырев прощупывал сознание жены, пытаясь определить наиболее волнующие ее вопросы и в то же время случайным неосторожным словом не навредить, не испортить, не потерять с таким трудом достигнутый прогресс.

В тот момент, когда уже вроде бы наметился явный сдвиг, вмешался внешний фактор в лице собственного отца. Пожилой мужчина переживал гибель внука не меньше, чем родители, и справлялся с бедой самостоятельно, как умел, до поры до времени выплескивая накопившиеся переживания на Нонну Алексеевну. А та, словно сотканная из железа, не только никак не проявляла личных чувств, но и сдерживала всеми силами поползновения деда. И все же не уследила. Однажды платину прорвало, и Павел Тимофеевич вылил-таки на невестку поток жестоких обвинений и незаслуженных оскорблений. Все усилия Арсения пропали даром, столь желанный, взращенный неимоверными усилиями результат рухнул в одну секунду. Он, естественно, встал на защиту жены, испортил отношения с отцом до такой степени, что их общение стало практически невозможным. К уже существующим проблемам добавилась еще одна.

В конце концов Козырев устал переживать и начал относиться ко всему философски, а если сказать точнее – равнодушно. Эмоции заканчивались и у него.

Он не мог себе позволить ни малейшего проявления слабости ни дома, ни на работе, ни даже в общении с матерью, которая еще держалась и даже пыталась всеми силами не допустить эскалации конфликта между мужем и сыном. Отец демонстративно уходил в свою комнату, если Арсений ненадолго успевал заскочить к родителям по дороге домой. Единственным местом, где он еще мог остаться наедине с самим собой хоть на какое-то время, стала ванная комната. Иногда он закрывался там, пускал воду и только тогда позволял себе несколько минут тихо поплакать от горя, усталости, отчаянья и бессилия. А потом вытирал слезы, натягивал на лицо дежурную маску оптимизма и выходил к жене, чтобы снова попытаться вытащить ее из тяжелейшего душевного кризиса.