Леонид Дюк - Теория поля

Уже под утро, выходя из казино без единой копейки в кармане, Козырев не переставал поражаться, как же такое могло произойти в этом строгом и стройном мире, неукоснительно подчинявшемся до сих пор четким математическим статистическим законам. В течение этой сумасшедшей ночи он постоянно считал, получал в ответе невероятные, мизерные значения вероятностей, которых не бывает в нормальной повседневной жизни. Еще трижды он покупал фишки, отказываясь поверить в отвернувшуюся удачу, пока не просадил полностью все деньги, полученные в залог единственной квартиры. Стоя в одиночестве на чистой, пустынной улице утренней Москвы, он все еще пытался по инерции прикинуть в уме вероятность наступления такого события, которое привело его в итоге к полному и окончательному банкротству. «Что это было? – снова и снова спрашивал он себя, пытаясь понять, как же он мог проиграть столько денег, даже не успев этого толком заметить. – Невозможно, чтобы это было простым совпадением!» Но где-то глубоко в дебрях подсознания вопреки его желанию настойчиво всплывала очередная гениальная фраза все того же Эйнштейна: «Посредством совпадений Бог сохраняет свою анонимность».

Остаток ночи Арсений решил провести в квартире родителей. Он очень устал, провальная игра истощила его организм и физически, и эмоционально. Ехать домой далеко, да и хотелось сперва собраться с мыслями, перед тем как сообщить жене, что им снова теперь негде жить. Задача была не из легких, он даже представить себе не мог ее реакцию. А вдруг эта новость окончательно добьет ее ранимую психику, вновь погрузит в пучину глубочайшей депрессии. Ведь она только-только понемногу начала приходить в себя после потери сына.

Козырев ругал себя за безрассудство, поражался азарту, которому он внезапно поддался, никак не ожидал он от себя столь неразумного поведения. Но что сделано – то сделано. Можно сколько угодно посыпать голову пеплом, денег от этого не прибавится. Теоретически у него в запасе еще оставалось несколько месяцев до того, как банк начнет настоятельно требовать возврат предоставленной ссуды. А ведь еще и проценты! Впрочем, снявши голову по волосам не плачут. У Арсения не было ни малейшей идеи, как рассчитаться с кредиторами, а значит, если за оставшееся время не произойдет какого-нибудь чуда, с квартирой придется расстаться.

Родителям он пока решил не говорить вовсе. Что толку? Помочь они все равно не помогут, будут только переживать понапрасну. Да и взаимоотношениям с отцом подобная информация уж точно не пойдет на пользу. Мама, конечно, заметила расстроенное состояние сына, но списала это на тяжелые события.

Очнувшись от короткого тревожного сна в своей старой постели, вспомнив наяву события прошедшей ночи, Арсений впал в отчаянье. Он остался ни с чем. Без ребенка, без работы, без квартиры, без денег. У него, правда, еще оставалась жена и пожилые родители, о которых, кстати, тоже нужно было заботиться. И тяжелая мысль о том, как он подвел их всех, самых любимых и дорогих ему людей на земле. Впервые в жизни он не знал, что делать, за что хвататься, как спасать ситуацию. Как жить дальше? Чтобы не расклеиться окончательно, он решил максимально абстрагироваться от нерешаемых глобальных проблем и максимально сконцентрироваться на преодолении уже возникших сиюминутных препятствий. Думать только о том и делать только то, что уже никак нельзя дальше откладывать. И прежде всего надо набраться мужества для трудного разговора с Викой.

Удивительно, но жена отреагировала на неприятное сообщение спокойно и даже с некоторым облегчением. Сквозь пелену стереотипов чутким женским восприятием она сумела разглядеть в видимой проблеме избавление и даже шанс на спасение своей семьи. Она подошла к мужу, прижалась к нему всем телом, нежно погладила по голове мягкой, чуть влажной ладонью и спокойным тихим голосом произнесла:

– Не переживай, любимый! Господь с ней, с квартирой. Давай бросим эту холодную, промозглую, злую Москву. Давай уедем в Крым! Будем жить в квартире твоих родителей, она все равно пустует одиннадцать месяцев в году. Там солнце, там море, там горы, там тепло! Здесь я задыхаюсь! Мне не хватает воздуха, мне не хватает тебя! Мне тебя не хватает, как воздуха! Нам там будет хорошо, тебе там будет хорошо, я обещаю, я все для этого сделаю! Будем жить вдвоем, родим обратно Платошку, ты ведь так этого хотел! Ты пойдешь преподавать в университете, там тоже есть университет. И я буду работать. Хватит нам денег, даже если и будем жить небогато, зато мы будем счастливы! Здесь я не вижу тебя из-за твоей вечной работы! Я чувствую, я постоянно боюсь, что не смогу удержать тебя и потеряю навеки! Без тебя я не выживу! Прошу тебя, милый, дорогой, единственный, давай уедем! Уедем ради меня, ради тебя, ради Платона, ради нас!

Арсения поразила такая реакция. Он ожидал упреков, слез и даже ругательств, но никак не радость или надежду на светлое будущее. В очередной раз он убедился в преданности Виктории и искренности испытываемых ею чувств. «А что, пожалуй, это выход, – подумал он про себя. – Сгодится на крайний случай!» Мысли его переключились на супругу: «Но Викуська-то какова! Надо же, вот умница! Да, с такими тылами мне действительно нечего больше бояться в этом мире! Что может быть страшнее того, что мы уже сумели пережить вместе?»

Настроение его моментально улучшилось. Теперь, когда за спиной появился плацдарм для возможного отступления, он вдруг почувствовал невиданные силы, обрел способности свернуть горы! «Ну нет, – думал он теперь, – не так-то просто сломать Арсения Козырева! Мы еще повоюем!»

– Молодец! – сказал он жене весело, поцеловал в голову и уверенной, твердой походкой прошел на кухню. – Ну, что там у нас еще осталось из еды? Давай сюда, я жутко голодный, всю ночь не ел!

Вика поняла, что ее мечтам уехать в Крым не суждено сбыться. Во всяком случае не сейчас.

Малахов не сдерживался в своих оценках поступка Козырева. Он громогласно возмущался и высказывал в адрес ученика множество нелестных определений:

– Да как ты мог, как ты вообще сумел допустить подобное? – негодовал профессор, глядя сверху вниз на понурую голову своего ученика. Арсений был намного выше, но теперь как-то съежился, скукожился под напором убийственных аргументов, целиком и полностью соглашаясь со справедливыми упреками. Евгений Михайлович же, напротив, будто бы вырос от праведного гнева и был подобен Зевсу, метающему молнии в провинившегося грешника с высоты своего Олимпа.

Выговорившись и немного успокоившись, Малахов, как всегда, изрек глубокую философскую фразу, подводящую итог эмоциональным нравоучениям: