Фрэнк Херберт - Дюна

— Вы сказали, что император не боится разоблачения…

— Не нужно со мной играть, барон.

— Когда я получаю приказ от императора, я подчиняюсь ему, — сказал барон.

— Вы считаете, что это моя собственная прихоть?

— А что же еще? Император облек меня своим доверием, Фенринг. Я избавил его от герцога.

— С помощью некоторого количества сардукаров.

— Где бы еще император нашел дом, который предоставил бы ему свою форму для сокрытия его участия в этом деле?

— Он задавал себе тот же вопрос, барон, и интонации его голоса при этом были несколько иными.

Барон внимательно изучал лицо Фенринга: плотно сжатые губы, напряженность во взгляде.

— Вот оно что! — сказал барон. — Надеюсь, император не верит в то, что сможет действовать в полной тайне от меня?

— Он надеется, что до этого не дойдет.

— Император не может верить в то, что я угрожаю ему! — барон позволил себе возвысить голос, вложив в него гнев и скорбь. При этом он подумал: «Пусть себе так считает. Пока я бью себя в грудь и каюсь в грехах, я могу возвести себя на трон!»

Голос графа был сух и сдержан, когда он сказал:

— Император верит в то, что ему подсказывают чувства.

— Осмелится ли император обвинить меня в предательстве перед Советом ландсраата? — В ожидании ответа барон задержал дыхание.

— Императору не нужно «осмеливаться»!

Барон отвернулся, чтобы скрыть выражение своего лица. «Это может случиться еще при моей жизни, — подумал он. — Пусть император обманывает меня! Я тоже не буду сидеть сложа руки. Великие дома соберутся под мои знамена подобно тому, как крестьяне сбегаются под гостеприимный кров. Они больше всего боятся, что имперские сардукары уничтожат их одного за другим.

— Император искренне надеется, что вы не дадите ему повод обвинить вас в предательстве.

Барон испугался, что не сможет удержаться от иронии, и потому позволил себе лишь обиженное выражение лица. Он преуспел в своем намерении.

— Я был самым лояльным подданным императора. Ваши слова обидели меня так, что даже выразить трудно.

— М-да! — сказал граф. Барон повернулся к гостю:

— Пора идти на арену.

— В самом деле…

Они молча вышли из конуса тишины и бок о бок миновали строй представителей малых домов в конце холла. Где-то прозвенел звонок, предупреждая о том, что представление начинается.

— Малые дома ждут, когда вы их поведете, — сказал граф. «Он вкладывает в свои слова двойной смысл», — подумал барон.

Он посмотрел на новый талисман, висящий над входом в холл, — голову быка и написанный маслом потрет старого герцога Атридеса. Их вид наполнил барона предощущением беды, и он подумал о том, что же могло побудить герцога Лето повесить в обеденной зале своего дворца на Каладане, а потом и на Арраки портрет отца и голову убившего его быка.

— У человечества есть… только одна… мм… наука, — сказал граф, когда они вместе с присоединившимися к ним людьми вышли из холла в комнату ожидания — узкое пространство с высокими окнами и потолком.

— И что же это за наука? — поинтересовался барон.

— Это… мм… наука о… неудовлетворенности, — изрек граф. Представители малых домов за их спинами, угодливые и льстивые, рассмеялись как раз в нужном ключе, — чтобы дать понять, что они оценили фразу. В смехе их появилась, однако, и фальшивая нота, когда в него внезапно вплелся шум моторов. Пажи распахнули двери, и все увидели ряд машин с трепещущими над ними вымпелами. Барон, перекрывая шум, сказал:

— Надеюсь, представление, даваемое сегодня моим племянником, не разочарует вас, граф!

— Я… весь… мм… ожидание, да, — сказал граф. — В протоколы… всегда полагается… м-мда… включать указание на… изначальный мотив.

Барон споткнулся на подножке машины: «Протоколы!.. Ведь это — отчеты о преступлениях!»

Но граф усмехнулся, давая понять, что это шутка, и потрепал барона по плечу. Тем не менее барон, сидя на выложенном подушками сиденье, всю дорогу до арены исподтишка поглядывал на графа, удивляясь, почему императорский «мальчик на посылках» счел необходимым в присутствии представителей от малых домов отпустить такую шутку. Было очевидно, что Фенринг редко делал то, что не считал полезным, и столь же редко произносил фразы, не содержащие двойного смысла.

Они сидели в золоченой ложе, расположенной над треугольной ареной. Трубили рога. Ярусы над ними и вокруг них были переполнены, повсюду развевались флаги.

— Дорогой мой барон, — сказал граф, наклонившись к самому его уху, — вы ведь знаете, что император не давал вам санкции на выбор наследника…

На этот раз барон оказался в конусе молчания, вызванного шоком. Он уставился на Фенринга, не заметив даже, как леди графа прошла мимо строя охраны, чтобы присоединиться к собравшемуся в золоченой ложе обществу.

— Вот почему я, собственно, здесь, — сказал граф. — Император желает, чтобы я сообщил ему, стоящего ли мы наследника выбрали. Что лучше обнажает сущность человека, как не арена, не правда ли?

— Император обещал мне не стеснять меня в выборе наследника, — ответил сквозь зубы барон.

— Посмотрим, — неопределенно отозвался Фенринг и отвернулся, приветствуя свою леди. Она уселась, улыбнувшись барону, потом устремила свой взгляд вниз, на посыпанную песком арену, на которую вышел Фейд-Раус, собранный и готовый к действию. В правой руке, одетой в черную перчатку, он держал длинный нож, в левой, одетой в белую перчатку, — короткий.

— Белое — для яда, черное — для чистоты, — сказала леди Фенринг. — Любопытный обычай.

— М-да! — произнес граф.

С галерей послышались приветственные крики, и, принимая их, Фейд-Раус остановился, поднял голову и обвел взглядом ряд лиц — кузин и кузенов, полубратьев, наложниц и дальних родственников — целое море кричащих ртов, ярких знамен и одежд. И Фейд-Раус подумал о том, что эти люди смотрели бы на его кровь с такой же жадностью, с какой будут смотреть на кровь раба-гладиатора. Конечно, сомневаться в исходе этой борьбы не приходилось, опасность была лишь номинальной, но все же…

Фейд-Раус поднял вверх ножи и по древнему обычаю отсалютовал трем углам арены. Короткий нож в руке, затянутой в белую перчатку (знак яда), первым исчез в ножнах. Потом исчез нож с длинным лезвием, с чистым лезвием, которое сейчас было нечистым — его тайное оружие. Сегодня оно должно было принести ему особую победу, ни на что не похожую: яд на черном лезвии.

На включение защитного поля ему понадобилось всего несколько секунд, и он замер, ощущая, как напрягается кожа на лбу — знак того, что он защищен.

Держась с уверенностью человека, привыкшего быть в центре внимания, Фейд-Раус кивком подозвал к себе слуг, которые должны были отвлекать внимание, и проверил их цепи с острыми блестящими шипами, крючьями и цепочками. Потом он дал знак музыкантам. Зазвучала торжественная мелодия старинного марша, и Фейд-Раус повел свой отряд к тому месту, над которым располагалась ложа его дяди, — для церемониального приветствия. Все шло согласно обычаю.