Raptor - Тенебрариум

— Что я должен делать?

— Постарайся изменить своё самоопределение. Это будет непросто, но если постараешься, то всё получится.

— Изменить самоопределение? Как?

— Представь, что ты изгнанник. Что ты — больше не человек. Всё человеческое останется здесь, на этом самом месте, а дальше путь продолжит совершенно иное существо, с иными целями, задачами и мыслями.

— Но я не смогу.

— Ты должен!

Бесконечная синева со свистом втянулась в одну точку, словно в чёрную воронку, и мне в лицо брызнул яркий свет фонаря.

— Кажется, всё в порядке, — осматривала мою руку Райли, с силой оторвав её от погасшего пятна.

— Его парализовало? — спросил Гудвин, и тут же ущипнул меня за бок. — Да нет, вроде рефлексирует.

— Писатель, как ты себя чувствуешь?

— Хорошо… Только голова болит.

— Ну что ты за человек? Тут нельзя ни к чему прикасаться!

— Человек? — я посмотрел на Райли, и от моего взгляда она тут же умолкла. — Ты о чём?

— У вас там всё нормально? — окликнула нас Тина.

— Да, — ответил Гудвин. — Мы идём.

Обойдя Райли, озадаченную моим странным ответом, я пошёл за седым изгнанником, стараясь очистить голову от всей человеческой шелухи. Вот откуда головная боль. Она не от мельканий плесени Роршаха. Мы приближаемся к «Сепаратору».

— Гудвин, что с твоим фонарём? — спросил я.

— А что с ним? — обернулся тот.

— Моргает как-то странно. Батарейка дохнет?

— Ничего не моргает, — он, щурясь, посветил себе в лицо, словно хотел рассмотреть горящую лампочку. — С чего ты взял, что моргает?

— Но она же… Так… Ладно, проехали.

— Писатель, с тобой точно всё хорошо? — спросила Райли.

— Да… Вернее, нет. Не очень. Голова болит просто.

— Может остановимся? — она озабоченно взглянула на Гудвина.

— А дальше что?

— Попробуем обойти.

— Нельзя обойти. Либо проходим напрямую, либо никак.

— Наверняка можно найти другой путь.

— Нет другого пути, — отрезала Тинка. — Гудвин прав. Если Писатель не пройдёт здесь, то он не пройдёт нигде.

— Райли, всё в порядке. Я пройду, — попытался успокоить подругу я, хотя сам верил в это с трудом. — Тина, как думаешь, мы уже под 'Сепаратором', или ещё не дошли?

— Я не знаю.

— Мы долго будем тут околачиваться? — проворчал Флинт.

— Да идём, идём, — разозлившись на него, я, преодолевая жуткую боль, пошёл вперёд.

Очень захотелось врезать ему по морде. И от того, что я представил, как мой кулак совершенно неожиданно врезается ему в челюсть, вышибая его драгоценные зубы, мне даже немного полегчало. Это было столь очевидно, что я даже задумался, а не долбануть ли мне Флинта по-настоящему? Но момент был уже упущен. Нужно было наносить удар, когда проходил мимо, а теперь, когда он пыхтит у меня за спиной, уже поздно.

В больной голове бешено крутились варианты зацепок. Что мне помогло? Злость? Ярость? Нет. Чем больше я думаю, что ненавижу Флинта — тем сильнее нарастает боль. Она становится тише, когда я представляю, что бью его просто так, без какой-либо личной неприязни. Он меня задел — я ответил, и мне стало легче. Значит, выход из кризиса кроется где-то в этой области сознания. Почему Хо-самозванец велел мне почувствовать себя изгнанником? Как мне почувствовать себя изгнанником, если я не изгнанник? Каждый шаг, словно по эшафоту. Мне уже всё равно: свет вокруг, или тьма. Это инсуаль. Нет. Это — инсульт, а не инсуаль! Я сдавил виски. Как же болит. Нет, я не изгнанник. Я человек. А может, изгнанник? Среди сплошного болевого шторма я вдруг увидел окраину бесконечной Вселенной. То, что мне показывала Райли в нашем общем видении. Мир, для которого я был создан. Боль стала нестерпимой. Кажется, я даже закричал. Не знаю, громко, или тихо. Или, возможно, вообще никак. Просто разинул рот, и упал в пустоту.

— Ты видишь цифры? Один, два, три, четыре, пять?

Кто это? Кто говорит со мной? Женский голос. Приятный. Неземной. Это… Ангел?

— Я помогу тебе. Представь, что цифра имеет цвет. Смотри. Единичка — зелёная. Двойка — белая. А тройка — чёрная…

Где я? Я ничего не вижу. Ничего, кроме цифр.

— Четвёрка — жёлтая. А пятёрка — красная. Тебе стало проще запоминать?

Цифры и вправду обретали цвета. Становились понятными и простыми, словно набор разноцветных игрушечных машинок в детстве.

— Шестёрка — фиолетовая, семёрка — синяя, восьмёрка — оранжевая.

— А девятка?

— Ты видишь цвета?

— Вижу.

— Давай проверим твою реакцию на цифры?

— Какого цвета девятка?

— Повторим таблицу умножения. Дважды два — четыре. Дважды три — шесть…

Я уже был здесь. Не помню, когда и зачем. Зачем… Зачем она забивает мне голову цифрами? Помню лишь, что когда цифры обрели цвет, запоминать их действительно стало проще. Какого же цвета девятка? Вишнёвая? Как в песне? Почему я об этом думаю? Что со мной? Отринуть человеческое и принять своё изгнание. Голос, диктующий цифры, отошёл на второй план. Потом и вовсе исчез. Это не мои воспоминания. Не мои мысли. Я вижу только гору. Высокую-высокую гору. Точнее, не вижу, а чувствую, понимаю, что она есть. И на вершине этой горы меня ожидает что-то. Не знаю, что. Но мне это нужно. Я к этому стремлюсь. И я должен поторопиться, потому что меня могут опередить. Со всех сторон пыхтят и толкаются скользкие, колеблющиеся тела, которые лезут наверх. Кто-то быстрее, кто-то медленнее. Кто-то скатывается обратно. Они не должны прийти первыми. Не должны! Я лезу вместе с ними. Обгоняю их, расталкиваю, сбрасываю со склона. Мои пальцы легко вонзаются в каменную твердь, словно когти. Я наслаждаюсь слепым подъёмом. Мне не нужно зрение, ведь мои чувства гораздо объёмнее и объективнее. Я как паук, с десятком немигающих глаз, расположенных вокруг головы. По одиночке эти глаза не видят ничего, но вместе они видят всё. Наверх! Наверх! Вершина всё ближе! Всё меньше соперников встречается мне на пути. Значит, я вырываюсь вперёд. У меня получится!

А как же мама? Как она там?

Кто-то хватает меня за шею и тащит назад. Пальцы соскальзывают, и я качусь вниз. Проклятье! Превозмогая вращение собственного аморфного тела, я выбрасываю руку, или как она там называется? Манипулятор? Хватаюсь. Чувствую, как пальцы якорем бороздят рыхлую поверхность. Зацепился! Подтягиваю вторую руку, третью, четвёртую, пятую! Отталкиваюсь и вперёд, дальше, выше! Невидимая высота окончательно сводит меня с ума. Я первый! Я наверху!

Это была орхидея. Необычного, алого цвета. Только она, и больше ничего. Её корни уходили в Великое Ничто, а цветы — горели притягательным, кровавым огнём. 'Так вот ты какой — цветочек аленький!' Так вот ты какой — Суфир-Акиль… Мой Суфир-Акиль. Я протянул к ней руку. Теперь это точно была рука, хотя в моей власти было сделать из неё всё что угодно: хоть крыло, хоть клешню, хоть дорогую китайскую вазу. Пора с этим заканчивать. Меня ждут в Апологетике. И я сорвал стебель, унизанный алыми цветами. Орхидея вспыхнула и застлала мой взор сплошным багрянцем, с вплетениями кровеносных сосудов… Мне светят в лицо. Нужно открыть глаза.