Митчел Уилсон - Живи с молнией

Тернбал заметил выражение его лица и выждал, пока он обернется.

- Какой вид, а? И какой город! Вы уже совсем устроились?

- Более или менее. Моя жена - здешняя, - сказал Эрик. - Она родилась в Нью-Йорке.

- Вот как? - Тернбал слегка замялся. - Как ее девичья фамилия?

- Вольтерра. - Не успев произнести эту фамилию, Эрик почувствовал в вопросе Тернбала некую настороженность и внутренне возмутился, так как сразу понял, что это значит. - Ее дед и бабка были выходцами из Италии, сказал он, отвечая на невысказанную мысль Тернбала. Против воли голос его прозвучал довольно резко.

- В Нью-Йорке много хороших итальянских семей, - заметил Тернбал, слегка покраснев. - В конце концов, у каждого из нас предки - иностранцы.

- А у некоторых не только предки. Мой отец родился не в Америке. Он всю свою жизнь говорил с акцентом. Он был чех. Вот почему я не пришел на работу на другой день после этой гнусной Мюнхенской сделки. Я не мог не думать о своих родственниках, которых я никогда не знал. Черт, возможно, что у меня и в Норвегии есть двоюродные братья и сестры. В моей семье соединилось много разных национальностей.

Тернбал, удивленный тоном Эрика, пристально посмотрел на него.

- Э, да вы, кажется, обиделись?

- Не знаю, - сказал Эрик и отрывисто засмеялся. - Пожалуй, да.

- Ради Бога, не обижайтесь, - с притворным испугом воскликнул Тернбал и, немного помолчав, сказал: - Должно быть, я действительно могу показаться, чванным старикашкой. Порой я и сам это сознаю. Чувствую иногда, что в голосе у меня появляется этакий оттенок, и тогда сразу вижу себя старым толстым пустобрехом, каких, бывало, в молодости я просто терпеть не мог. - Он вытянул ноги на мягкий коврик, устилавший машину, и уставился на свои черные, блестящие остроносые ботинки. - Я еще не видел ни одного преуспевающего в делах человека, у которого бы это так или иначе не проявлялось. И у вас так будет, вот увидите. Оглянетесь кругом, посмотрите со своей горы на людей, не сумевших одолеть подъем, и, Боже мой, конечно же, вам станет приятно, что вы один из немногих, которые все-таки сумели подняться. Потом проходит время, вам уже кажется, что иначе и быть не могло, и вот тут-то и начинает переть из вас чванство. Но вы правильно обиделись. Я действительно задираю нос перед иностранцами, есть такой грех. Но, черт возьми, я же не родился с такими взглядами, я их нажил, как вот это брюхо. Что поделаешь, когда в этом паршивом мире, пробиваясь вперед, даже не замечаешь, как набираешься всяких предрассудков. Знаете, бывает, прислушаешься к тому, что сам говоришь, и даже в пот бросает, - так все это не похоже на то, как я думал раньше. Когда вам будет столько лет, сколько мне, вы поймете, что в вас сидит целая компания самых разных людей: тут и такие, каким вы были в детстве, и такие, каким вы были в школе, когда бегали за девочками и когда первый раз поступили на работу, когда вы сели на мель и когда почувствовали, что идете в гору, - в вас сидит по десяти процентов от каждого, и попробуйте-ка собрать их всех вместе и разобраться, что к чему. Ей-Богу, я просто никак не могу. Так что вы на меня не обижайтесь. - Он улыбнулся, и на его красном, немного смущенном лице появилось очень молодое выражение. - Я ведь, в сущности, неплохой парень.

Длинная машина плавно катилась по шоссе, потом мимо потянулись грязные кварталы, застроенные убогими лачугами и фабричными зданиями. На целые мили вокруг расстилались серые фабричные городки, и казалось, что остров, сверкающий вдали, за рекой, - только архитектурное украшение, сооруженное для красоты, а здесь, в этих уродливых закопченных кварталах, трудятся для того, чтобы оплатить его стоимость. В воздухе летала сажа и носились самые разнообразные запахи - пахло серой, жженой резиной; потом потянуло аммиаком, повеяло приторным запахом шоколада, затем возник густой, словно в гигантской хлебопекарне, кислый запах дрожжей, наконец, снова запахло резиной и железом.

Проехав еще несколько кварталов, длинный черный автомобиль резко свернул в вымощенный булыжником двор и подъехал к большому пятиэтажному зданию, такому же закопченному, как и те, что остались позади. По его фасаду и боковым стенам готическими буквами с облупившейся позолотой была выведена надпись:

"ГАСКОН, ТОКАРНЫЕ И СВЕРЛИЛЬНЫЕ СТАНКИ, ОСН. В 1862 Г." В глубине двора проходила железнодорожная колея; там стояли два товарных вагона в ожидании погрузки.

- Не похоже на Мэдисон-сквер, а? - сказал Тернбал, с помощью шофера грузно вылезая из машины. - Но не будь этого, не было бы и дома на Мэдисон-сквер.

Эрик, оглушенный грохотом, на секунду задержался на пороге; перед ним была двухэтажная пещера, загроможденная огромными машинами, наглухо прикрепленными к полу. Вверх и вниз ходили шатуны, массивные поршни, в дальнем углу бешено крутились приводные ремни, из плавильной печи временами вырывалось ослепительное пламя. Наверху по тяжелым рельсам скользили три подъемных крана; один из них был не загружен, и огромный крюк на конце троса медленно раскачивался в воздухе.

Возле машин копошились молчаливые люди, поглощенные наблюдением за механизмами. Пока автоматические резцы с жужжаньем и скрежетом резали металл, механик, как нежный любовник, гладил свое чудовище промасленной тряпкой, стараясь распределить защитный слой смазочного масла на поверхности еще тоньше, еще ровнее. Некоторые, завидев Тернбала, поднимали головы и здоровались с ним, дружески, но почтительно улыбаясь. Тернбал знал всех по имени.

Открытый грузовой лифт медленно проплыл мимо второго этажа. Здесь изготовлялись только механизмы легкого типа. Внизу, по-видимому, царила полная анархия в смысле продукции; по словам Тернбала, это объяснялось тем, что там выполнялись специальные заказы. На третьем этаже изготовлялись только стандартные модели. Лифт продолжал подниматься вверх. На четвертом этаже стояла первобытная тишина, ибо тут было царство мамонтов, огромных, как дом или как автобус дальнего следования. Здесь происходили сборка и испытание особых машин для моторостроительной промышленности. Каждый из этих агрегатов был построен по специальному проекту; проект этот осуществлялся только однажды, согласно специфическим требованиям какой-нибудь одной фирмы и соответственно определенным условиям, которые уже больше нигде и никогда не повторятся в точности - ни в промышленности, ни в истории, - потому что каждый год кто-нибудь придумывал что-то новое и каждый год требовались другие машины, чтобы осуществлять это новое, превзойти его или соперничать с ним.

Во время медленного подъема мимо этажа в настроении Эрика незаметно начала совершаться перемена. Глядя на машины, он испытывал смутную гордость. Все это было делом рук человеческих, и он, как человек, был косвенно причастен ко всем людским достижениям. Эти гиганты были совершенны в своем роде, пусть даже это совершенство рассчитано только на сегодняшний день.