Митчел Уилсон - Живи с молнией

- Слушайте, вы можете даже вспомнить, как изобрели колесо, если вам угодно, - сказал Хоппер. - Но будем говорить так: либо это техника, либо нет.

- Это не техника, - резко сказал Тернбал. - Поэтому-то мы и пригласили Горина. Вопрос решен. Сделайте промежуточную модель. Какого черта, Фрэнки, - добавил он, как бы желая загладить свою резкость, - ведь даже такой длинный парень, как ты, был когда-то подростком.

- Ну, а сейчас я взрослый. Это не техника.

- Я тоже взрослый, - сказал Эрик. - Давайте на этом и покончим.

Договорились, что Эрик сделает чертежи нужных ему деталей, а Мак возьмет на себя их выполнение. Когда пришло время уходить, Эрик распрощался со всеми самым дружеским образом.

Лифт снова медленно опустил Эрика и Тернбала вниз; Эрик молчал.

Перед его глазами снова проходили гигантские сложные машины, плоды огромного мастерства и, конечно, опыта. Эрика мучила неотвязная мысль, что это дело ему не по силам. Там, в конструкторском бюро, он держался как будто неплохо, но ведь он знал, что вывезла его самоуверенная настойчивость, а не знания и не опыт. Он произвел хорошее впечатление на окружающих, но потерял уверенность в себе. На обратном пути, сидя в машине с Тернбалом, он был очень задумчив.

- Мне понравилось, как вы спорили с Фрэнки Хоппером, - заметил Тернбал. Лицо его то освещалось светом мелькавших мимо уличных фонарей, то снова скрывалось в полутьме октябрьских сумерек. - Понимаете, вам придется бороться о этими инженерами за каждый дюйм своего пути! Все, что выходит за пределы их привычной работы, вызывает у них недоверие.

Как бы желая ободрить Эрика, Тернбал стал говорить о Хоппере довольно пренебрежительно, хотя и без всякого недоброжелательства, но Эрика это только возмутило. В конце концов, Хоппер делал только то, что ему было приказано. Тернбал сам велел ему "разобрать станок по косточкам". Эрик никак не мог понять, что же, в сущности, такое этот Тернбал. Несмотря на всю свою дружескую простоту, на обезоруживающую откровенность, он, видимо, был не из тех, у кого подчиненный в минуту слабости может найти поддержку. И хотя Тернбал нравился Эрику, все же Эрик чувствовал, что с этих пор при каждом, даже самом незначительном столкновении он будет видеть в Тернбале скрытого врага.

Эрик стал ездить на завод не реже раза в неделю, а иногда и каждый день, и все это время его не покидали тайные опасения, что из него никогда не выйдет толкового инженера. Он никому не признавался в этом, даже Сабине. Он начинал свою работу в промышленности с твердым намерением разгадать законы этой новой жизни и следовать им так, чтобы никогда не быть застигнутым врасплох. Теперь же оказывалось, что одолеть даже самые элементарные законы ему не под силу; Эрик начал бояться, что не справится со своей работой.

4

Сборка нового станка потребовала нескольких недель напряженного труда; Эрику приходилось спорить, доказывать, выпрашивать и даже воровать, и если бы не Мак, ему вовсе не удалось бы довести дело до конца. Седой механик вкладывал в работу всю душу; он отлично умел добывать все, что нужно, и знал, где можно взять криком, где хныканьем, а где и лестью. Это Маку принадлежала мысль использовать стандартный сверлильный станок типа "Гаскон М-204". Таким образом, только некоторые дополнительные части пришлось специально делать заново, и Мак их сделал сам. Эрик мог спокойно положиться на него и заняться системой управления.

Тот же Мак, благодаря которому удалось осуществить проект, доказал Эрику, что он пошел по ложному пути. Эрик не был ни инженером, ни механиком. Хоппер был только инженером, а Мак являлся как бы представителем всех тех, кто стоит у станка. И Эрику стало ясно, что для того, чтобы его изобретение имело практическую ценность, нужно искать какой-то третий путь.

Маку было шестьдесят пять лет. Его белоснежные прямые волосы были разделены посредине ровным розоватым пробором. Выглядел он всегда очень чистеньким, опрятным, и когда приезжал с завода в лабораторию с пакетами, аккуратно завернутыми в газетную бумагу, его можно было принять за почтенного пастора, возвращающегося с рынка. Только изуродованные руки выдавали профессию Мака. Большой палец его правой руки был расплющен, на нем не было ногтя, а на среднем пальце левой руки не хватало двух суставов; мякоть ладони была изрезана белыми шрамами. Мак работал механиком с пятнадцати лет, и перечень фирм, где ему довелось служить за пятьдесят лет, звучал в его устах как перечень ученых степеней в устах какого-нибудь заслуженного профессора: "Браун и Шарп", "Прэтт и Уитни", завод фрезерных станков в Цинциннати, токарные станки "Гаскон" и так далее. Он мог смастерить что угодно, изобрести любой инструмент для самой немыслимой работы - для него не существовало ничего невозможного.

Всю жизнь работая на заводах слесарем-инструментальщиком, он постепенно приобрел радикальные убеждения и долгое время носил при себе красный членский билет ИРМ ["Индустриальные рабочие мира" - союз американских анархосиндикалистов; до 1923 года придерживался революционной тактики]. В 1920 году, уже будучи отцом двоих детей, он так негодовал, когда Дебса посадили в тюрьму, что хотел даже уехать в Россию, чтобы участвовать в строительстве социализма. У него в то время было две мечты - либо уехать в Россию, либо вдруг так разбогатеть, чтобы выкупить Дебса из тюрьмы и самому отвезти его домой в кадиллаке.

Как на грех, в это время у него заболела жена и вместо поездки в Россию пришлось поступить цеховым мастером к Форду. Но там ему почти не приходилось иметь дело с машинами, а руки его тосковали по настоящей работе. Тогда в 1925 году Мак забрал семью и переехал в Асторию, на завод Роллс-Ройса. Ройсовский мотор - это тот же станок, но в 1930 году автомобили стали слишком дорогими игрушками, работы не хватало, и Мак вернулся в фирму "Гаскон".

В начале тридцатых годов ему жилось трудно, он еле выколачивал десять долларов в неделю. Заводам не очень-то требовались рабочие руки, и хорошо, если удавалось поработать один-два дня в неделю. Теперь-то, конечно, дела хватает, на станки спрос не меньший, чем в 1929 году, ведь вон что делается в Европе...

Он рассказывал о себе отрывисто и скупо; кончив, он повернулся на стуле и принялся развязывать принесенный пакет с какими-то деталями, а Эрик невольно задумался о том, что любовь к своей профессии сделала этого человека совсем беззащитным - таким же беззащитным, каким становится каждый ученый, отказавшийся подчиниться какому-нибудь Кларку Ригану. Эрик снова вспомнил о той уверенности, с какой он поступал на эту работу, и даже удивился, откуда она у него взялась. Сейчас он с предельной ясностью понимал, что если не сумеет как-то обеспечить себе независимость, то неизбежно попадет в такое же положение, в каком был при Ригане. Значит, все сводится к вопросу о деньгах. Он никогда не допустит, чтобы Сабина и Джоди жили на десять долларов в неделю, и не станет терпеть постоянные унижения от людей, вроде Ригана или тех, кто стоит за его спиной.