Питер Уоттс - Рифтеры

Вскоре после одиннадцатого дня рождения пенис стал оставлять улики: во время ночных оргий на простыни брызгала белесоватая жидкость. Две недели он не осме­ливался обратиться к энциклопедии: именно столько по­требовалось на формулировку такого запроса, чтобы мама с папой не узнали. Взлом приватных настроек домашней «служанки» занял еще три дня. Никогда не знаешь, какие элементы отслеживает эта штуковина. К тому времени, как Ахилл решился простирнуть постельное белье, от него пахло примерно как от Эндрю Трайтса из социаль­ного центра – а тот был вдвое больше любого своего сверстника, и никто не хотел стоять с ним рядом на рапитранской остановке.

– Я думаю...

Начал Ахилл в тринадцать лет.

Церкви он больше не верил. Что ни говори, он был прирожденным эмпириком, а Бог не выстоит и десяти се­кунд под критическим взглядом личности, уже вычислив­шей страшную правду про пасхальных кроликов. Как ни странно, перспектива вечных мук теперь казалась вполне реальной, на каком‑то примитивном уровне, недоступ­ном для логики. А если проклятие реально, то исповедь не повредит.

– ...что я чудовище, – закончил он.

Признание было не таким рискованным, как могло показаться. Исповедник был не слишком надежен – Ахилл загрузил его из Сети (из Водоворота, мысленно поправился он, теперь все его называли только так), и в нем могло быть полно червей и троянов, даже тщатель­ная чистка не дала бы гарантии, – но он отключил все каналы ввода‑вывода, кроме голосового, и мог стереть все подчистую, если начнутся какие‑нибудь фокусы. И уж точно не собирался оставлять программку в рабочем со­стоянии после того, как перед ней выложится.

Папа, прознай он, что Ахилл занес в семейную Сеть дикое приложение, съехал бы с катушек, однако маль­чик не стал бы рисковать с домашними фильтрами, даже если б отец и перестал за ним шпионить после смерти мамы. Так или иначе, папа никак не мог узнать. Он был внизу, в сенсориуме, вместе со всей провинцией – стра­ной, пришлось напомнить себе Ахиллу, – подключив­шись к помпезной церемонии первого Дня Независимо­сти. Надутая колючая Пенни – дни, когда она обожеств­ляла старшего брата, давно миновали, – продала бы его мгновенно и с удовольствием, но она последнее время обитала в основном в экстаз‑шлеме. Контакты, наверно, уже протерли ей виски насквозь.

Был день рождения последнего нового государства на планете, и Ахилл Дежарден остался в спальне наедине с исповедником.

– Чудовище какого рода? – спросил «ТераДруг » голосом андрогина.

Слово Ахилл выучил еще утром и тщательно выго­ворил:

– Женоненавистник.

– Понимаю, – пробормотал ему в ухо «ТераДруг».

– У меня возникают... возникают такие желания – делать им больно. Девочкам.

– И как ты при этом себя чувствуешь? –голос стал чуть более мужественным.

– Хорошо. Ужасно... то есть... они мне нравятся. Чув­ства, в смысле.

– Не мог бы ты уточнить? – в голосе не слыша­лось ни ужаса, ни отвращения. Конечно, их и не могло быть – программа ничего не чувствует, это даже не Тью­ринг‑софт. Просто навороченное меню. Но, как это ни глупо, Ахиллу полегчало.

– Это... сексуально, – признался он. – Ну, думать о них так.

– Как именно?

– Ну, что они беззащитные. Уязвимые. Я... мне нра­вится, как они смотрят, когда... это самое...

– Продолжай, – сказал «ТераДруг».

– Когда им больно, – жалобно выговорил Ахилл.

– А, – сказала программа. – Сколько тебе лет, Ахилл?

– Тринадцать.

– У тебя есть друзья среди девочек?

– Конечно?

– И как ты относишься к ним?

– Я же сказал! – прошипел Ахилл, едва не срываясь на крик. – Мне...

– Нет, – мягко остановил его «ТераДруг», – я спро­сил, как ты относишься к ним лично, когда не чувствуешь полового возбуждения. Ты их ненавидишь?

Ну почему же, нет. Вот Андреа толковая девчонка, к ней всегда можно обратиться, когда надо вычистить вирусы. А Мартин... Ахилл как‑то раз чуть не убил ее старшего брата, когда тот стал к ней приставать. Мартин и мухи бы не обидела, а этот мудак‑братец...

– Они мне нравятся, – сказал Ахилл, морща лоб из‑за парадокса. – Очень нравятся. Они отличные. Кроме тех, кого я хочу, ну ты понял, да и то только когда я...

«ТераДруг » терпеливо ждал.

– Все клево, – выдавил наконец Ахилл, – если толь­ко я не...

– Понимаю, – выдержав паузу, заговорила програм­ма. – Ахилл, у меня для тебя хорошее известие. Ты вовсе не женоненавистник.

– Нет?

– Женоненавистник – это тот, кто ненавидит жен­щин, боится их или считает в чем‑то ниже себя. Похоже на тебя?

– Нет, но... кто же тогда я?

– Это просто, – сообщил ему «ТераДруг». – Ты сек­суальный садист. Это совершенно иное.

– Правда?

– Секс – очень древний инстинкт, Ахилл, и он фор­мировался не в вакууме. Он переплетается с другими базовыми побуждениями: агрессии, территориальности, конкуренции за ресурсы. Даже в здоровом сексе присут­ствует немалый элемент насилия. Секс и насилие имеют немало общих нейронных механизмов.

– Ты... хочешь сказать, что все такие же, как я? – На такое он и надеяться не смел.

– Не совсем. У большинства людей имеется пере­ключатель, который на время секса подавляет агрессию. У одних такие переключатели работают лучше, у других хуже. У клинического садиста этот переключатель рабо­тает очень плохо.

– И это я, – пробормотал Ахилл.

– Весьма вероятно, – сказал «ТераДруг», – хотя без должного клинического обследования уверенности быть не может. Я сейчас не имею выхода в твою сеть, но предоставлю список ближайших медавтоматов, если ты скажешь, где мы находимся.

За спиной Ахилла тихо скрипнула дверь. Он обернулся и похолодел до костей.

Дверь спальни распахнулась. В темном проеме стоял отец.

– Ахилл, – донесся из вращающейся бездны голос «ТераДруга», – ради твоего же здоровья, не говоря уже о душевном спокойствии, тебе крайне желательно посетить один из наших филиалов. Гарантированная диагности­ка – первый шаг к здоровой жизни.

«Он не мог услышать», – сказал себе Ахилл. «Тера­Друг» звучал в его наушнике, а если бы папа подслушал, наверняка бы вспыхнул световой сигнал. Папа не взламы­вал программу. Он не мог услышать ее голос. И мыслей Ахилла.

– Если тебя беспокоит цена, наши расценки...

Ахилл почти не задумываясь стер приложение, его сильно мутило.

Отец не шевелился.

Он теперь вообще мало двигался. Невеликий запас топлива в нем выгорел, и он застыл где‑то между горем и равнодушием. С падением церкви его яростный като­лицизм обратился против него же, выжег его изнутри и оставил после себя пустоту. К моменту смерти матери там даже печали почти не осталось. (Сбой лечения, глухо ска­зал он, вернувшись из больницы. Активировались не те промоторы, тело обратилось против собственных генов. Стало пожирать себя. Сделать было ничего нельзя. Они подписывали отказ от претензий.)