Рольф Крон - Врач

— Из управления провинции никаких сообщений на этот счет не поступало, — осторожно возразил я. Хотя, конечно, о таких вещах не трезвонят. А он откуда об этом знает? — Это чума?

— Нет. У нас эту эпидемию зовут Горячая Смерть. Название говорит за себя. Начинается как лихорадка, и вначале это никого не беспокоит. Затем опасные приступы слабости, чаще всего заканчивающиеся смертью.

— Наверное, сердце отказывает.

Он изучающе уставился на меня.

Я старательно изображал из себя профана. Это мне легко удавалось название Горячая Смерть было мне незнакомо. Уж не имеет ли в виду Дургал тот грипп, который, по слухам, свирепствовал в далекой Парфии?

— Ты знаешь лекарство от болезни? — спросил я, не рассчитывая на ответ. Каждый врач имеет право на профессиональную тайну.

— Малодейственное, — ответил он не очень уверенно.

— И все же ты отправился туда, где эпидемия?

— Опережая ее! — поправил он. — Главным образом чтобы изучать болезнь. Кроме того, этой болезнью я уже переболел, а второй раз, кажется, ею не болеют.

В большинстве случаев так и бывает, я знал это. Пожалуй, Дургал кое-что понимает в медицине. Мысленно я извинился перед ним за собственное недоверие. Досадно, что мы не можем безбоязненно обменяться опытом; но что поделаешь — за мной охотились.

— Что, по твоему мнению, должны сделать местные власти?

— Кое-что, конечно, можно сделать, — сказал он, — но от большинства мер толку мало. Надо избегать скопления людей. Но легко сказать. Попробуй объяснить господину трибуну, что нельзя устраивать празднества. Что заболевших надо изолировать. Ты не знаешь, в Талтезе есть еще врачи? Они будут нужны.

Мой голос прозвучал почти равнодушно:

— Ты слишком многого хочешь, но кое-что есть. Знахарки и пара шарлатанов, но настоящих врачей, которые давали бы клятву…

— Ну да, везде так. Жаль.

Жаль? Почему жаль? Ему радоваться надо. Конкуренты сбивают плату. Кроме того — кого остановит дороговизна, когда трясет лихорадка.

— Власти будут признательны тебе, если сообщишь о первом же случае заболевания, — сказал я. — Комендант должен будет отдать кое-какие распоряжения. Ведь ты, как врач, первым узнаешь о заболевании.

— Хорошо, учту. — Дургал хлопнул в ладоши, подзывая слугу. — Принеси вина, Роба!

Раб молча повиновался. Роба? Странное имя. Я не нашел причины отказываться от вина. Несколько капель мы разбрызгали в честь бессмертных богов и выпили по первому кубку, как и положено, за здравие Октавиана Августа. Это было чудесное сицилийское вино. Дургал пригласил меня осмотреть дом. Зачем, мне было неясно. Возможно, ему хотелось наладить отношения с начальством. Я согласился. Может, по тому, как он обставил дом, я узнаю кое-что о его происхождении.

Конечно, коренным римлянином Дургал не был, но, как я ни пытался уловить в его речи характерные словечки или акцент, который выдал бы его национальность, мне это не удавалось. И я терялся в догадках. Я бегло говорю на греческом, пуническом, сносно — на этрусском, оскском и кельтском. В его речи не было и намека на эти языки, и в то же время все говорило, что он не римлянин.

Наконец я не выдержал. Мы как раз осматривали сад за домом. Один из слуг выпалывал сорняки. Я сразу обратил внимание на то, что большинство растений были лекарственными, жаропонижающими. Я и сам не смог бы собрать такого обилия лекарственных растений — некоторые были мне незнакомы, другие я раньше не считал лекарственными.

— Позволь, мой дорогой Дургал, вопрос, касающийся тебя лично?

— Пожалуйста!

— Ты говорил, что встречал эту лихорадку у себя на родине. Так, значит, ты из Сирии или Парфии?

Дургал, остановившись, холодно смотрел на меня, как господин смотрит на раба, совершившего проступок. Мое открытие явно ему не понравилось.

— Совершенно верно, я родился не в империи, а на юге Парфии, медленно, гораздо медленнее обычного выговаривая слова, подтвердил он. Врач-невежа — ничто. Но врач, который не хочет помочь, — еще хуже. Поэтому-то я здесь. Это все.

В последней фразе прозвучало невысказанное:

"…все, что ты сможешь от меня узнать, любопытствующий!"

Я потупился. Хотя, или как раз потому, что в этом была логика, я не поверил ему. Брут тоже не удовлетворился бы этим ответом. Он распознавал самую изощренную ложь. Но ему, богатому сенатору, не возбранялось задавать вопросы — какие угодно и кому угодно. Мне этого не позволяли условности.

— Извини мою нескромность, — оправдывался я. — Так редко встречаешь последователя Эскулапа, который знал бы что-нибудь, кроме перевязки ран.

— Ладно, ладно. — Его голос снова стал монотонным.

Несколько дней спустя, вечером, я возвращался со службы домой. День был обычный, никаких неприятностей. Прибыло два официальных письма. Расписавшись в получении, я зарегистрировал их и прочитал Марку Веру. Первое касалось финансовой ревизии. Это было официальное уведомление о том, что в течение осени сенатские служащие объедут весь регион. Наверно, в Риме стали догадываться, что галисийский мятеж связан со злоупотреблениями местных властей. Я-то не сомневался в том, что незаконные поборы вызвали выступление свободолюбивого населения. Но это был лишь повод, не причина. Во втором письме штабной офицер легиона, стоящего на севере, лаконично сообщал, что рассеяно последнее крупное формирование бандитов. Банду можно считать несуществующей, но не всех ее участников удалось захватить и распять. Гарнизон Талтезы не должен терять бдительности. Окончательная победа? Точно такое же письмо мы получали уже трижды.

О лихорадке. Горячей Смерти Дургала, известий не было. Но торговцы сообщали о заболеваниях и смертях в ближайших селениях. Почему тамошние чиновники не позаботились о том, чтобы сообщить нам об эпидемии, я понимал лучше других.

Итак, я шел домой к Кассии.

Как писарь государственного учреждения Талтезы, я имел довольно просторное жилье на окраине селения. Пожилая вдова легионера сдавала нам дом — нужда заставила. Дом хранил следы былого благополучия. Когда-то, наверно, он был комфортабельным, потом просто уютным. Неумолимое время довело его до состояния, из-за которого богатые люди обходили дом стороной. Но для писаря он был вполне подходящим. Как всегда, Кассия поцеловала меня. Одного, пожалуй самого дальновидного, из радикальных республиканцев звали Кассием Лонгином. Конечно, этому архиримлянину никогда бы и в голову не пришло отдать свою дочь за вольноотпущенника, домашнего врача. Стечение целого ряда обстоятельств привело к тому, что это стало возможным.

Во-первых, моя избранница была всего лишь дочерью рабыни, которая когда-то нравилась нашему римлянину, следовательно, не имела законных прав дочери, во-вторых, в кругу заговорщиков я играл определенную роль; поэтому-то он и проявил великодушие: дал свободу девушке и даже разрешил ей носить имя Кассия. Он от этого ничего не потерял, мы — выиграли.