Ольга Баранова - Соблазнение монаха

— Целый день! — сказала она. — Мы идем целый день! Где же золотые ворота?

— Еще день, — сказал монах, — еще день! Я говорил тебе — еще день. Всего два дня.

— Хочу сейчас, — сказала Сарина, — хочу сейчас к золотым воротам.

Монах ничего не ответил на эти слова. Он ломал своими мускулистыми худыми руками ветки эвкалипта, которые подобрал на этой стороне — ветер обрывал ветки и заносил их на эту сторону.

Вдруг из-за толстых, хорошо просвечиваемых солнцем и довольно далеко стоящих друг от друга гладких широких стволов эвкалипта появился маленький человек и принялся двигаться к ним. Монах отчетливо видел маленькую шапочку-берет человека, бряцающее оружие у него за спиной — меч и кинжал, но так как меч и кинжал были рассчитаны на нормального человека, а не на Амана (а это был он, Аман), то казались настоящими великанами рядом с маленьким человеком.

Аман приблизился, и, сняв свою шапочку, сказал: «Здравствуйте!»

Как только Аман приблизился, монах толкнул Сарину так, что она упала в кусты и замерла там, даже не успев вскрикнуть, а потом заснула.

— Здесь, кажется, сидела женщина, — сказал Аман, поздоровавшись и указывая на то место, где сидела Сарина — после рассматривания жука она успела сесть, и тут появился Аман. Покрывало, которое несла Сарина с собой (естественно, нес монах, но оно нужно было Сарине), еще хранило следы ее башмачков, и в складках синего атласного покрывала замерли бусы — желтые янтарно-коричневые бусы.

— Хорошие бусы, — сказал Аман, поднимая цепочку золотых камней. — Такие есть только у Сарины. Ей отец привез из Индии.

Монах молчал. Он стоял, как изваяние, и только мысль двигалась в нем. По его худому лицу двигались невидимые судороги. «Неужели конец, — думал Томас, — конец моей счастливой монашеской жизни. Я жил пятьдесят восемь лет, но мне кажется — что один день, и я хочу еще, хочу — еще».

Аман угадал его мысли. Он сел у костра и закурил трубочку. Терпкий дым табака смешался с дымом эвкалиптовых мыслей — ветки мыслили, и их думы навевали на человека странный сон.

«Может быть, я так же умру, как этот человек, который сейчас боится смерти», — думал Аман, глядя на Томаса. Томас был моложе Амана. Отсутствие людей и злобы вернули ему человеческий лик — лик незапятнанного ничем восемнадцатилетнего юноши. Иногда старики моложе нас, и я почувствовала это на собственном опыте.

Аман снова закурил, вдыхая дым костра. Теперь уже он принимал в себя мысли огня — древние умели общаться с природой и внутри себя, и — вне.

— Отец ищет дочь, — сказал он, — и он найдет ее.

Ни слова больше ни говоря, он поднялся и, повернувшись спиной, ушел. Томас видел, как болтается на его уродливой кряжистой спине нож и кинжал — кинжал с длинной рукояткой и лезвием раньше назывался «мечом».

Томас молчал. «Смогу ли я любить ее, как раньше? — подумал он, — иногда и мысли — ложь».

Сарина проснулась и принялась расспрашивать монаха. «Надо бежать, — сказала она, — надо скорее бежать». Она принялась свертывать покрывало и сунула его в руки монаху. «Скорей, — сказала она, — скорей! Мы еще успеем.»

Странное оцепенение овладело монахом. Они провели хорошую ночь. Любовь всегда хороша, когда ее мало. Он бросил ветки в огонь — он все держал в одной руке эвкалиптовые ветки, которые ломал, когда пришел Аман, а в другой — покрывало, которое сунула ему Сарина. «Пойдем», — сказал он. «Мы будем счастливы» — это не говорилось, это подразумевалось. Сарине и Томасу не требовалось говорить. Возникла единая мысль — более единая, чем тело. Недаром многие политики сделали себе карьеру через любовь.

«Вернись в монастырь» — шептал ему невидимый голос. Но голос любви был сильнее. Любовь смеется над нами и не воспринимает нас всерьез — каких-то человечков, а мы поклоняемся ей и терпим нужду в словах и половых партнерах.

Каждый шаг давался Томасу с трудом. Чем дальше монастырь, тем притягательней его сила. Многие из вас подумали, что Сарина и Томас переспали друг с другом или, как бы это выразиться помягче — устроили половое сношение. В наш век распущенности и свободы только дети вздрагивают от таких слов, а я пишу о людях, которые сами себя погубили. Впрочем, эта фраза пригодна ко всему нашему миру, а не только к Сарине и Томасу, или, предположим, Аману.

Томас стремился как можно дальше уйти от монастыря, чтобы вернуться к нему. Сарина пыталась увести Томаса как можно дальше от монастыря — в этом она угадывала его мысли. Иногда мне кажется, что у женщины нет своих мыслей, а она повторяет только мужские. Тут много рассуждали о любви и огне, пылающем и страстном, так женщина — это кувшин, и он так же пуст, как эхо в горах.

Но везде была равнина. Томас и Сарина шли уже второй день. Вот-вот должны были появиться золотые ворота. Но тут Сарине стало плохо. Напал вдруг кашель, боль в горле и ногах — ноги не могли идти, и пришлось заночевать у брата Томаса — Игоря. Нам дается только два дня, чтобы бежать от напастей, но мы часто используем их не по назначению.

Игорь жил в небольшой избенке типа хаты на краю государства.

Игорь и Ольга встретили Сарину. Только не подумайте, что я пишу о себе. У нее были золотистые волосы. Мне уже пятьдесят, а ей было двадцать. Что касается Игоря — то лет тридцать восемь или тридцать — для мужчины возраст не важен.

Игорь был похож на Томаса только глазами — тот же голубой взгляд. Но если у Томаса глаза выцвели и стали серыми, то Игорь и Ольга жили в довольстве уже пять лет — скоро Ольге исполнился бы двадцать один. Детей у них не было. Один отец — это один отец, да и разница в возрасте сказывалась — пятьдесят восемь не тридцать шесть (Игорю было тридцать шесть), но я чувствую, что утомила вас цифрами, так что без дальних цифр скажем, что разговор мужчин был так же бессмыслен, как эти расчеты. Долгое молчание не приучает к болтовне, да к тому же скучно говорить, если видишь мысли друг друга. В переводе на человеческий язык это значило, что Томас оставляет Сарину у Игоря и уходит — за лекарством или по каким-то своим делам — уходит из государства — что он и сделал, переступив тень, отделявшую Падишаховоград (все государство называлось Падишаховоград, за исключением монастыря — монастырь, как и такса, никак не назывался — хорошенькая собачка, кстати.) Женщины говорили бы о ерунде, если бы Сарина не была так больна. Как когда-то на ее дедушку, болезни накинулись на ее нежное тело и рвали своим мертвыми зубами. Но если еще когда-то мертвое победило живое — покажите мне этот край! (Не надо мне совать зеркало! Я сама знаю, что красива!) Сарина разглядывала себя в кусок льда, который ей принесла Ольга — зеркала еще не придумали, и Ольга выращивала в саду деревья, на которых росли куски льда — вот в такой кусок и смотрелась Сарина. Я специально говорю вам, что все, что я пишу — неправда, чтобы вы не переживали, что он ее бросил. В такой момент — и бросил! Спасся сам, как крыса! А может быть, он с самого начала хотел, чтобы она вернулась к отцу! Протащил бедную девочку по всему государству и даже не соблазнил!