Ольга Баранова - Соблазнение монаха

Но Сарина сама кого угодно могла соблазнить. Железной рукой отложив зеркало, она принялась за дело. Беря одну прядь за другой, она расчесывала их, как когда-то — Глора и Клора, нет — Клара. «Я должна быть красивой, — думала она, — он придет, а я буду красивой.» Игорь и Ольга не сказали ей, что она пролежала две недели в беспамятстве, и Сарина осталась такой же краснощекой и здоровенькой, как была. К тому же воздух дома Игоря и Ольги пошел ей на пользу — прямо перед окнами, окружая дом, как платье окружает невесту, рос сад — вишневый розовый сад. Пока Сарина болела, лепестки отвалились, и на их месте появились зеленые шарики, а вслед за этим — плоды, точная копия персиков, если не считать цвета и размеров — персики желтого цвета, а эти — красные. Мягкая жидкость, тающая внутри Сарины. Кровь земли соединялась с ее кровью, и она испытывала любовь, и не любя и не видя того, кто ей был нужен.

Наконец Томас вернулся. Лекарство, которое он нес, оказалось не нужно — пучок сухой травы, который, по мнению Томаса, мог излечить Сарину. А где Падишах? — спросите вы. Подождите, не сбивайте меня. Надо сперва хорошенько нарадоваться, чтобы потом печалиться.

Сарина и Томас гуляли по саду, залазили в соседнее государство — весь мир принадлежал им. Но однажды Томас поскользнулся на тонком мостике через реку, соединяющую два берега — река, как мост, соединяет берега; если бы ее не было, а была пустота, мы не смогли бы переплыть на тот берег, в пустоте-то особо не разживешься, о чем свидетельствует космос, а, может быть, люди — это существа, способные жить на Земле?

Ощущение счастья не покидало ее. Она даже не вышла из этого состояния, когда Томас умер. А вышло вот что.

Мужчины сговорились, что Томас должен умереть. Иначе ему не отвязаться от Сарины и от своей любви к ней. Старые — а дураки! Сказала бы я, если бы вы меня спросили! Пятьдесят восемь лет, а не соображает ничего. Тоже, мальчик нашелся! Озорник, шутник, розыгрышник! Взяли гроб, пригласили гостей. Накрыли стол, вырыли яму. В тот момент, как надо опускать гроб в землю, Томас вынырнул из него — в ту секунду, как крышка гроба закрывалась, так в эту щель между верхней и нижней половинкой скользнул и убег от «смерти». Сарина думала, что Томас умер, поскользнувшись на бревне и упав в воду (а потом его вытащили, утопленника нашего, шутника! Столько лет прошло, а, как узнала правду, всю меня колотит.) Лег на землю, а его братец — Игорь — быстро накрыл Томаса одеялом, чтоб другие не видели. А люди тоже — не глупые. Один увидел башмак Томаса и говорит: «Что это? Вроде покойник в гробу лежал, а теперь — на земле?» Но Игорь увел его выпить стаканчик пива, и тот успокоился. «Может, и вправду, — думал он, — мы так хороним, другие — этак, а монах — пришлый человек. Может, у них так положено, чтобы труп после смерти выскальзывал из гроба. А что, хоронить пустой гроб — это мысль! Это свидетельствует о единстве духа и тела!» Чем только люди не оправдают свою глупость — и духом, и телом, и — любовью.

Сарина не почувствовала его исчезновения. Монах, после того как совершил клятвопреступление и ложное погребение, отправился в дальние страны замаливать свои грехи, что вполне соответствовало его монашескому поведению.

Сарина осталась одна. Но весь мир был с ней. Почему это, когда я пишу водевиль, выходит трагедия? А стоит прикоснуться к трагическому, как тут же выползает противный толстый водевиль и начинает хрумкать у меня под носом и над ухом сметаной с помидором и тыкать в каждую строчку жирным красным пальцем с грязными ногтями (лень руки мыть): «Это — не так, а се — не этак! А это се? Слезы, да? Зачем? Тебе что, в жизни слез мало? Ах ты дрянь, ты хочешь, чтобы я еще и в выдумках плакал?» Водевиль почему-то считает, что все, что я пишу — это о нем, эгоист!

Сарина осталась одна и не жалела об этом. Журчанье воды в реке, блеск солнца — монах подарил ей целый мир — бесплатно. Иногда она вспоминала его. Но как нечто, относящееся к ее жизни, и — не больше. Мудрость влюбленных в том, что, даже уходя, они оставляют нам частичку любви. Аминь. Да простит мне Бог все мои прегрешения и то, что я смеюсь над ним, ведь я — часть Бога! И если я смеюсь над собой, значит, я смеюсь над Ним! Поистине гигантское терпение нужно иметь, чтобы терпеть все это. Но все отцы балуют своих детей.

Падишах отвернулся. Сколько можно смотреть! Казнь закончилась.

Аман был привязан к дереву. Гладкий ствол эвкалипта холодил лицо, если приходилось очень больно.

Руки его, привязанные за кисти, обхватывали дерево, так что Аман оказался спиной к окружающим. Его били кнутом стараясь попасть в лицо, но не в глаза — кому нужен слепой калека! Глаза у Амана остались целы.

Его затылок представлял сплошное месиво из кнута, идущих друг за другом ударов и крови. Мелкие сосуды рвались, а крупные выдержали — они не были рассчитаны на пытку, но с самого рождения человека предназначены для жизни.

И так все было ясно. Дочь Падишаха убежала с иностранцем — уже второй раз, если считать первую, хотя это и был тогда фарс. Люди будут смеяться. Чтоб люди не смеялись, Падишах вымещал свою злобу на Амане.

Он ничего не сделал. Это потом выяснилось, что он ходил к монаху и предупредил его. Так думал Падишах. Не мог же Аман объяснить движений своей души — что он ходил к монаху, чтобы поймать его, но потом увидел, что тот боится смерти, и простил его. Боятся смерти только любящие, а Аман был мужчина, и ревность — один из двигателей процесса.

Аман шел, чтобы уничтожить своего противника, хотя принцесса — или шахиня, как вам больше нравится — была недосягаема, как заря на небе.

Аман очнулся. Затылок болел. С этого момента он считался сумасшедшим, хотя разум проснулся в нем. Необходимо пояснить с медицинской точки зрения, что произошло. Поскольку медицина у нас передовая отрасль и может констатировать смерть и даже определить болезнь, если это видно невооруженным взглядом, то я скажу: «Вдоль тела идут сосуды. Они крепятся к голове. Таким образом, голова управляет всем. Внутри тела гнездится зародыш смерти. Поскольку у Амана этот зародыш не был задет — предположим, у диабетиков он расцветает в желудке, а у больных астмой перемещается в легкие. Если только я не перепутала что-нибудь, и астма — это желудок, а не нога. Таким образом, этот зародыш перемещается по телу человека и ищет, где бы расцвести и захватить пространство.» Это я к тому, что у Амана перебили только сосуды, и они вспучились и стали гнать гнилую кровь по всему телу, а так Аман был здоров даже лучше, чем раньше. Так думал Падишах. Так думали все. Так думал сам Аман. Теперь Аман мог быть с Сариной навсегда. Падишах любил сумасшедших. Сумасшедшими легче управлять. Падишах приблизил Амана к себе. Одинакового ростика, они часто ходили по двору падишахового дома и болтали. Аман простил Падишаха. Они стали друзьями. Все убийцы когда-то будут оправданы, и горе забудется. Может, проще не убивать? Неужели мы родились на свет, чтобы есть, спать и убивать? Хорошо, сменим тему — чтобы молиться, падать духом и снова вставать? И все? Кому нужны эти бесконечные падения, кроме человека?