Александр Лаврентьев - Пограничник

Мария вытащила из очередного тайника новые факелы, подожгла один, хотела его отдать Ивану, но тот отказался, объяснив, что фонарик ему привычнее. По тоннелю шли, наверное, минут тридцать. Иван не был в этом уверен, потому что знал: время под землей ощущается иначе, чем на поверхности. А теперь, когда в мире творилось что-то и вовсе непонятное, минуты могли течь бесконечно.

Иван давно уже не представлял, в каком направлении они двигаются. Задавать вопросы Марии он не стал, почему-то ему было не до разговоров. И не потому, что поговорить было не о чем, а потому, что в вопросах собственной безопасности надо было или доверять человеку, или никуда с ним не ходить. Он доверился ей и отчего-то твердо верил, что она не подведет. А об остальном… Об остальном они еще успеют поговорить. Это он знал совершенно точно.

Через полчаса тоннель разделился, и Мария выбрала правый коридор, потом он разделился еще раз, вскоре превратившись в лабиринт узких лазов и коридоров, и Ивану стало не до размышлений — только бы не отстать.

Какое-то время спустя они вдруг оказались перед низенькой металлической дверью. Мария толкнула дверь и отодвинулась в сторону, пропуская Ивана вперед.

— Пришли! Слава тебе, Господи…

Иван на пороге споткнулся: внутри горел свет. Нормальный желтый свет. Иван решил было, что кошмар закончился, что где-то за чертой разрушений существуют электростанции, спасательные отряды, армия… Но вскоре понял, что это свет от пламени множества свечей. Просто он за эти дни совсем отвык от света… А еще это означало, что они были здесь не одни.

Иван хотел что-то сказать, но не нашелся, постоял с открытым ртом, подождал, пока Мария запрет дверь, потом все-таки прикрыл рот и вопросительно посмотрел на нее. Она тихонько взяла его под локоть и подтолкнула вперед.

— Ты не бойся, тут безопасно…

Кажется, она не увидела в происходящем ничего необычного.

— Да я и не боюсь, — буркнул Иван в ответ.

— Ты только каску сними, и оружие вон туда можно… — Мария указала на самодельные вешалки.

Каску Иван снял, а дробовик оставил. Мало ли что. Рюкзак пристроил в угол. Потом наклонился и шагнул в маленькую дверцу — навстречу свету.

И остолбенел: со всех сторон на него смотрели люди. Потом перевел дыхание: люди были нарисованы на стенах.

Он очутился в небольшой комнате с высоким потолком. В комнате было несколько дверей, которые сливались с росписью на стенах, напротив входа высился деревянный, темный от времени иконостас с двумя резными вратами. Вдоль стен стояли большие золотые подсвечники. Иван и не ожидал подобной роскоши от подземной, запрещенной на поверхности церкви. Несмотря на то что в подсвечниках во множестве горели тоненькие желтоватые свечи, в храме было пусто. По крайней мере, Иван никого не увидел.

Но ощущение, что на него смотрят со всех сторон, не исчезло. Смотрели не осуждающе, нет, и не враждебно. Скорее с интересом, с легкой доброй улыбкой. Мол, что, старина, так долго шлялся где-то? А мы тебя заждались. И несмотря на глубокую тишину, в которой, казалось, было слышно, как тает и стекает капельками по тонким ножкам свечей тусклый воск, Ивану в первый раз за все время, что он приехал в Москву, стало легко, словно он из далекого и трудного путешествия наконец-то вернулся домой.

Он посмотрел вверх и увидел огромное паникадило, закрепленное на закопченной толстой деревянной крестовине, врубленной в камень. А еще он увидел, что и оттуда, сверху, на него тоже смотрят люди. Темные лики нависли над ним, словно суровые ратники склонились над неразумным ребенком. И такая от этих людей исходила могучая, великая сила, что Иван полной грудью вдохнул тонкий аромат цветов, разлитый в воздухе, потом сел на пол, прислонился головой к неожиданно теплому, отполированному до него сотнями, тысячами прикосновений желтоватому камню стены и заплакал.

Плакал он молча. Слезы стекали по обветренному, загорелому лицу, и он, стыдясь этих слез, чтобы его не видела Мария, чтобы его никто-никто не видел, закрылся ладонями, словно маленький мальчик…

Мария не стала ему мешать. Она открыла маленькую дверцу справа и исчезла за ней.

О чем плакал Иван? Он бы и сам не смог этого объяснить. Может, о том, что жизнь, которая, казалось бы, только начав налаживаться, дала столь странный крен, и было непонятно, то ли радоваться тому, что он жив, то ли огорчаться по этому поводу? А быть может, о том, что не было его рядом с мамой, когда она умирала от рака, потому что отец отослал его подальше из дома, в какой-то лагерь отдыха для подростков, и он так и не смог попрощаться с единственным человеком, который понимал его по-настоящему? Или он плакал обо всех сгинувших друзьях? О Цырене, о Ваське Поплавском, о близнецах-братьях Савченко, которые погибли во время артобстрела заставы, о хорошем парне лейтенанте Михаиле Баркове, с которым они служили еще три года и который подорвался потом на юге на мине… И о майоре Хенкере, ибо сражался майор в ущелье Иркута с китайцами, как подобает воину, и умер от ран, искупив этой смертью все свои грехи, и что бы там ни делали с его телом: воскрешали, убивали или отдали кому-то страшному и непонятному, была где-то у майора самая настоящая человеческая душа — не карма, не матрица и не тэтана, а живая душа, и душе этой нужно спасение… А еще плакал он обо всем этом сволочном мире, в который родили его, не спросив, хочет ли он этого, и в котором ему приходилось выживать, все время сражаясь то с обстоятельствами, то с врагами, а то и вовсе с самим собой. И все чаще ему казалось, что сражаться с собой гораздо труднее, чем с десятками и сотнями выползающих из-под земли чудовищ… От них в крайнем случае можно было убежать. От себя же не убежишь, не скроешься…

Иван не помнил, сколько он так просидел на полу в тишине храма. В себя он пришел, когда дозиметр начал потрескивать — это счетчик Гейгера реагировал на единичные радиоактивные частицы. Это означало только одно — что дозиметр был рабочим. Иван услышал характерный треск не сразу, а услышав, удивился. Он-то считал, что все приборы вышли из строя навсегда, на веки вечные. Но оказалось не так.

Иван вытер слезы и поднялся. Надо было найти Марию.

Он взял рюкзак, огляделся и толкнул было маленькую, почерневшую от времени дверку, но она распахнулась ему навстречу сама, и тихий старческий голос произнес:

— Ну здравствуй, Иван! Долго же ты сюда добирался…

Иван поднял глаза и встретился с тихим взглядом необыкновенно ясных, чистых карих глаз. И удивился — точно такие же глаза смотрели на него с икон.

— Прошу в трапезную, чадо, стол накрыт. Не обессудь, пища скудная, но и это, по концу наших времен, — праздник…

Тело старика скрывала длинная черная ряса. На груди висело серебряное распятие. Росту старец был богатырского, и, наверное, в молодости он и в самом деле был богатырем, но время истончило его мышцы и убелило волосы сединой. Лицо у него было будто с иконы — темное, как мореное дерево, с таким же удлиненным овалом и тонкими чертами, как лики на стенах вокруг. Он пошатнулся и оперся ладонью о плечо Марии, стоявшей рядом. Мария взглянула на Ивана и неожиданно для него радостно улыбнулась.