Александр Генис - Эссе 2003-2008

Впрочем, речь о другом. Трое В Одной Лодке несли юному читателю занятную весть: чтобы испытать забавные трудности походной жизни, не обязательно покорять Эверест или Южный полюс. Достаточно ненадолго поменять оседлый обиход на кочевой, что я и сделал, проведя лучшую часть молодости с рюкзаком и в палатке.

Прошло почти четверть века, пока я не открыл палатку для себя заново. Оказалось, что ни я, ни она за эти - упущенные - годы особенно не изменились. Нам по-прежнему хорошо вместе. Объясняется это тем, что, стойко сопротивляясь прогрессу, палатка даже в Америке осталась тем, чем была всегда, - передвижной берлогой.

Вылазка на природу предусматривает добровольный отказ от всего, что нас от нее, природы, отделяет. Расставшись с нажитым за последние несколько тысячелетий комфортом, мы отдаемся на волю стихиям, переселяясь в трехметровый пластмассовый дом. Смысл этой нелепости в отстранении. Искусство, говорил Шкловский, нужно для того, чтобы сделать камень опять каменным. Проще об этот камень споткнуться. Причиненное неудобство мгновенно вернет нас к материальности мира. То же и с природой - чтобы она вновь стала собой, нужно забраться в ее нутро даже тогда, когда оно мокрое. С погодой нельзя бороться. От нее можно лишь спрятаться. И только тогда, когда дождь барабанит по натянутому тенту, ты по-настоящему понимаешь непревзойденную важность самого монументального изобретения человечества - убежища.

Собственно, в этой исторической дистанции и заключается соблазн дикой природы. Путешествуя по чужим городам и странам, ты перемещаешься по узкому коридору экзотики протяженностью лет в сто. Выбираясь на неделю в лес, ты совершаешь вояж на зарю истории, когда все еще было внове. Путь обратно прост, но значителен. Отпускное опрощение превращает нас в собственных предков, вынужденных бороться за существование отнюдь не только с начальством. На природе все потребности - насущные, а значит, неподдельные.

Сперва нужно обзавестись укрытием. Каким бы хлипким оно ни казалось, палатка обязательно становится домом - крохотный пятачок культуры, выгороженный в непомерном царстве природы.

Потом приходит черед огня. Пламя возгорается не от искры, а от пролитого пота, особенно если сучья сырые. Зато я еще не встречал человека, включая пожарных, которые были бы равнодушны к живому огню. Электрический свет мешает заснуть, костер нас будит. В моей российской юности это выражалось в пении: «Ну что, мой друг, грустишь? Мешает жить Париж». В Америке он мне не мешает, и, сидя у костра, я чаще думаю об обеде. По-моему, это не менее увлекательно.

Согласно моим давно устоявшимся убеждениям, лучше всего мы понимаем ту часть мироздания, которую можем проглотить: дух природы познается путем причастия. Одно дело - бродить по лесу в поисках грез, впечатлений или рифмы. Совсем другое - собирать грибы, к тому же на пустой желудок. Голод будит здоровые инстинкты, а вегетарианский характер охоты смиряет их кровожадность. Тем более что в Америке у грибника мало конкурентов.

В этом я убеждаюсь каждый раз, когда в мою корзину заглядывает доброжелательный американец неславянского происхождения. Опасливо оглядывая стройные подберезовики, он нервно спрашивает, что я собираюсь с ними делать. Узнав что, прохожий умоляет не отчаиваться: «Вы еще найдете работу». Из жадности я никого не переубеждаю. Панический ужас Америки перед наиболее вкусной частью ее флоры мне на руку, и грибы мы едим с 1 мая до Рождества. Правда, однажды мне встретился знаток из микологического общества. Брезгливо порывшись в корзине, он высокомерно обронил: «Сыроежки едят только русские и белки». Я промолчал, благоразумно утаив секрет соленой сыроежки с лучком и сметаной.

Обеспечив растительную часть обеда, можно переходить к рыбалке. Раньше, одержимый тщеславием, я, как старик по морю, гонялся за большой рыбой, теперь готов удовлетвориться любой. Меня убедил тот же самый Хемингуэй. Как-то его спросили, какую рыбу он предпочитает ловить. «Размером с мою сковородку», - ответил писатель.

Мне важней, чтобы рыба влезала в котелок. Благородство ухи в том, что по-настоящему вкусной она выходит только из пойманного - а не купленного - улова. С этической точки зрения кулинария безупречна: упорство и труды не пропадают втуне.

Вернувшись к охоте и собиранию, мы наконец начинаем относиться к еде, как она того заслуживает. Добыча пропитания, если его добывать не из холодильника, занимает почти весь день, придавая ему смысл и достоинство. Так ведь, собственно, и должно быть. Посмотрите на птичек небесных, которые клюют, не останавливаясь.

Субстанциальная забота о выживании меняет природу времени. Даже ничем не заполненные минуты - например, когда поплавок не тонет - приобретают ритуальное значение. Одно дело - ждать обеда, другое - рыбу, которая к нему не приглашена. Замысловатое устройство с крючком и леской, держащее нас в сосредоточенном напряжении, позволяет постичь природу времени лучше, чем тупые ходики, отрезающие от вечности одинаковые минуты.

Удочка остраняет время. Пространство остраняет дорога, тропа - особенно, если она ведет верх. Поднимаясь в гору, ты вступаешь в противоборство с высшим законом всемирного тяготения. Чем круче путь, тем больше вызов.

Поэтому в горы я всегда хожу один: дураков нет. Во всяком случае, среди моих знакомых. Не в силах даже себе объяснить, зачем нам бороться с вертикалью, я вру про вершину, которая всякую прогулку обеспечивает наглядной целью. Но, честно говоря, деликатная мудрость зрелости заключается в том, чтобы оставить вершину непокоренной, не дойдя до нее ста шагов. Пока у меня на это не хватает ни ума, ни лени, я залезаю на все горы, до которых может добраться пылкий любитель без ледоруба.

Куда меня только не заносила нелепая страсть забираться туда, где заведомо нечего делать. Я видел окрестности Фудзиямы, пиренейские пики, поднимался на скромные, но все-таки альпийские вершины. Но только с годами открыл свои любимые горы. Как это часто с нами случается, они были слишком близко.

Катскильские горы расположились под мышкой Нью-Йорка. На машине - часа два, если не застрять на придорожном базарчике, где в подходящий сезон торгуют розовощекими, как местные фермеры, яблоками, а в неподходящий - душистыми пирогами из тех же яблок.

Свой звездный час Катскилы пережили в начале ХХ века, когда недалекие горы открыли для себя нью-йоркские евреи. Живя в зверской тесноте «коммуналок» Ист-энда, они тосковали по простору и прохладе. Этого товара было вдоволь в горах, заманивавших горожан, еще не знавших кондиционеров, холодными летними ночами. Фермы стали гостиницами, потом курортами. В момент высшего расцвета, сразу после Первой мировой войны, здесь было 500 фешенебельных отелей - с бассейнами, полями для гольфа и еврейской кухней. Как ни странно, главной ее гордостью считался борщ, в честь которого Катскилы до сих пор носят кличку «борщевый пояс» - borsch belt.