Олег - Вепрь

- Зачем? - Я не предполагал, что она зайдет так далеко.

Не удостоив меня ответом, Анастасия Андреевна расчехлила свою «вертикалку», сняла с подоконника пустую банку из-под частика и накинула на плечи тулуп.

- Мы идем в банку стрелять, - сообщил я Обрубкову. - Я буду вешать банку на тын, а Настя будет в нее стрелять. Потом - наоборот: Настя будет вешать, а я - стрелять. Рано или поздно мы убьем ее с целью самозащиты. Когда услышите стрельбу, не пугайтесь. Это - учения.

Мой пространный комментарий Настя дослушивала уже в дверях.

- А что, Анастасия, - закурив, поинтересовался егерь, - верно бабы на селе толкуют, будто Филька от тебя вчера в бане заперся и что ты как будто хотела ту баню поджечь, но бревна отсырели, а керосину ты не нашла?

- Балбес ревнивый, - улыбнулась Настя, доставая из варежки смятый клочок бумаги. - Мы ведь с детства дружим, Гаврила Степанович. В одну школу ходили. Ну как тут быть?

Кряхтя, Обрубков потянулся за бумажкой, разгладил ее на колене и зачитал:

- «Я к тебе серьезно, а ты меня бросила с городским. Твой до гроба Филимон Протасов. Горючка в бензобаке «Урала», и в люльке еще канистра есть. Ключ от запора возьми у Чехова».

- От запора? - фыркнул я зло. - Ключ от запора - это касторка. Чехов, как земский врач, просто обязан это знать.

Настя смолчала. Нам обоим было известно, что Чехов, сосед Фильки, часто гонял на Филькином мотоцикле в район, забывая при этом вернуть ключи от гаража.

- Стало быть, Филимон сам себя поджечь содействовал. - Отложив записку, Гаврила Степанович прихлебнул из блюдца остывший чай. - И впрямь, значит, любит.

- Как же! - съязвил я, обуваясь. - Содействовал он, протопоп Аввакум! Тоже еще, девственница Орлеанская! Ключ - в яйце, яйцо - в ларце, ларец - во дворце, а Чехов - в Ялте!

- Не надо, Сережа. Недостойно тебя. - Настя, глянув на меня с укором, вышла в сени.

- Это как понимать, Гаврила Степанович? - обратился я в арбитраж. - Облом покушался на мою священную жизнь из засады, а я еще должен жалеть его, недоумка?

- Филя с отличием восьмилетку закончил, - поморщился Обрубков. - И, между прочим, белку в глаз бьет.

- Это точно! Кулак у него здоровый! - Хлопнув дверью, я вышел на улицу.

Отстреляли мы с Настей две коробки патронов. Со второй коробки я начал попадать.

- Все, - сказал я, опуская ружье. - Работать мне пора. Я писатель, а не альпийский стрелок.

- Ты начал?! - Анастасия Андреевна подпрыгнула от восторга.

- Заканчиваю, - признался я словно бы нехотя. - Первую главу. Синтаксис еще отточить предстоит. И с материалом, конечно, проблема. Детали, антураж - все прописывать надо.

От избытка переполнявших ее чувств Настя повалила меня на снег.

- Из жизни кого рассказ? - оседлав меня, стала допытываться Настя. - Ты прочтешь мне?

- Роман. - Я заерзал на мокром снегу. - Встань. Сама простудишься и ребенка застудишь.

- А ты прочтешь?

Мой джемпер уже намок, и холод постепенно распространялся вдоль позвоночника.

- Как-нибудь. - Я резко выпрямился, отчего уже Настя оказалась в сугробе. - Изменений много вносить приходится. Маркес двенадцать раз в начальной стадии переписывал.

- Ты больше перепишешь! - Она не сомневалась в моих способностях. - Ты сумеешь переписать! Все живое в муках рождается, и его еще вынашивать надо!

Раскинув руки, она лежала на спине и смотрела в пустое небо. Кого она имела в виду? Господа Бога, что ли?

- Не догадывался, что тебя мое творчество так волнует, - проворчал я, стряхивая с джемпера снег.

- Меня твое все волнует! - расхохоталась Настя, барахтаясь в сугробе.

- Ты идешь?

- Меня твое все волнует! - крикнула она так, что Хасан с глухим лаем заметался в сарае.

Обсуждение моих перспектив продолжилось дома.

- Я горжусь тобой. - Собираясь в библиотеку, она не позволила мне и слова вставить. - Нам слава не нужна. «Быть знаменитым некрасиво», правда? Пусть это останется рукописью в одном экземпляре. Глупо тиражировать чудо. Пусть она хранится в нашем семейном архиве, как «Созидатель» моего прадеда Димитрия. Зато ты проживешь не напрасно и оставишь след.

Я сидел на табуретке и тупо смотрел на лужицу, оставленную Банзаем в жестяном поддоне для дров. В лужице плавали щепки. Банзай прожил свою жизнь не напрасно. Гаврила Степанович кряхтел в своем кабинете, поскрипывая пружинами раскладушки. Его одолел приступ радикулита. Подобные приступы случались периодически. Тогда он оборачивал свой торс теплой попоной и старался поменьше двигаться.

- Я покажу тебе! - Взволнованная Настя с азартом увязывала в чистый полотняный отрез кубик сала с картофелинами в серых мундирах. - Ты будешь заинтригован! Прадед мой слыл чудаком, но писал удивительно как! А материал для романа в библиотеке подберешь - там у меня и Джек Лондон, и Сетон-Томпсон, и даже Брем… Ты ведь о животных сочиняешь, я знаю. Сколько сейчас?

- Половина черного, - отозвался я, наблюдая, как она заворачивает означенную часть хлеба.

- Опаздываю! - Мою оговорку она не заметила. Отправляясь в усадьбу, Настя и прежде брала

с собой подобный сухой паек. Она, как я давно обратил внимание, сама ела крайне редко, но спрашивать, зачем он ей, полагал бестактным. Теперь же и сам понял: беременные женщины испытывают внезапные приступы голода.

- Огурцов малосольных не забудь, - посоветовал я, будучи наслышанным, что беременных особенно тянет на соленое.

- Ты прав. - Настя испытующе глянула мне в глаза и, не обнаружив там ничего подводного, достала из буфета банку с огурцами.

- С чего ты взяла, Настя, что мой роман о животных? - спохватился я вдруг.

- Мне нравится о животных. - Анастасия Андреевна, повязывая шерстяную косынку, отвернулась к стеклянной дверце буфета. - Только не мистика. Прадед мой больше мистически сочинял. В жанре семейной хроники. Впрочем, девятнадцатый век. Тогда мистика пользовалась популярностью: Одоевский, Толстой Алексей Константинович… Мистики и в жизни хватает. А интересно выдумать правду: как звери воспринимают окружающий мир, как о потомстве заботятся… Она подхватила узелок с провизией.

- Заходи за мной после работы. И за «Созидателем». Прочтешь.

Двери за ней закрылись - сначала в кухне, затем в сенях. Я взял половую тряпку и вытер поддон. Теперь Банзаю предстояло начинать все сызнова. «А чем он, собственно, лучше других? - Я сполоснул тряпку под рукомойником, под ним же и оставил. - Вон Маркес, как безумный, переписывал. Мне вообще раз шестнадцать предстоит».

В надежде, что Губенко почерпнул-таки сведения из родственных воспоминаний, отправился я к Реброву-Белявскому. Сам хозяин ко мне выйти не изволил. Татарин, верно, получивший на мой счет соответствующую директиву, молча проводил меня проторенной ковровой дорожкой на верхний этаж.