Дмитрий Пучков - «Рим». Мир сериала

Д. Пучков:Ну еще бы!

К. Жуков:Но дело не только в деньгах. Отстаивая свои права и выставляя себя защитником республики, Цезарь должен был постоянно всем напоминать, что он ни разу не Сулла и ничего общего не имеет с этим незаконным захватом. В Италии он не завоеватель – он должен был это показывать на каждом шагу: шаг шагнул – и всем объяснил: нет-нет-нет, это не то, что вы подумали, я никого не завоевываю. И благорасположение сограждан давало ему не только перевес, но и вообще надежду на успех, потому что захват Римини, захват Ареццо – это были не захваты, он просто пришел, ему открыли ворота, он зашел в город – все! Там не пролилось ни капли крови. Ну, может, изнасиловали кого случайно.

Д. Пучков:Но только по любви!

К. Жуков:Только по обоюдному согласию и достижению брачного возраста – в Риме это было 12 лет. Так что вся первая часть гражданской войны – это история маленьких бескровных побед: пришел, занял, ему открыли ворота, приняли. Цезаря любили. Если бы он попытался провести именно военную операцию, несмотря даже на успех, которого он мог достичь в короткий промежуток времени (разбить Помпея, кого-то одолеть, захватить), сразу бы у народа возник вопрос: а не второе ли это издание Луция Корнелия Суллы Феликса-Счастливого? Это был бы конец восстанию. То есть операция зимы 49 года до н. э. – это не военная кампания, а политическая акция, где пиар-сопровождение было гораздо важнее чисто военных успехов. И мы видим на всем протяжении этой истории, что Цезарь все знал про пиар. Он умел, как никто, пользоваться средствами убеждения: рассказывать, объяснять людям, что он делает, и всегда соблюдать видимость приличий. Мне кажется, что сценаристы в фильме раскрыли этот момент, в общем, хорошо. Почему «в общем» – потому что хотя бы парой фраз нужно было упомянуть не только о попранных правах лично Цезаря, которые он законно защищает, надо было еще сказать, что он боролся за благо республики и защищал трибунов. Это не стоило бы ничего в смысле времени в фильме, а ситуация стала бы понятней. Но все равно получилось круто.

А пока популяр Пулло и вынужденно перекинувшийся оптимат Ворен следуют в Рим, нам показывают непростые матримониальные отношения законной жены Ворена Ниобы и ее любовника, потому что к ней в дом забегает отец ее третьего ребенка, по совместительству муж ее сестры. Следует непростая сцена: Ниоба пытается экс-любовничка выгнать, он не очень-то хочет уходить, да и она мнется, потому что он, в общем, хороший. И конечно, ее застукала старшая дочь.

Д. Пучков:А какое наказание грозило за измену законному мужу?

К. Жуков:Ну, поскольку жена была фактически собственностью мужа, он мог ее убить. Это осуждалось – нельзя так поступать, но ему бы списали все на состояние аффекта.

Д. Пучков:Неплохо.

К. Жуков:В принципе, дело могло закончиться разводом, возвращением жены в ее семью. По-всякому могло быть. Но по фильму Ворен очень горячий и тупой.

Д. Пучков:Да, глуповат.

К. Жуков:Поэтому он сначала прибьет, потом будет сильно горевать, но от этого уже никому легче не станет. О чем мама дочке и говорит. Дочка призывает Ниобу рассказать все папе: «Ну ты ж ни в чем не виновата, потому что похоронка пришла, ты выдержала траур, и тут такой человек замечательный подвернулся. Ну и ребенок, бывает, от этого рождается. А теперь муж оказывается жив – ну в чем ты виновата?» Но Ниоба говорит, что муж ее такой дурак, что лучше его не злить.

Д. Пучков:Не беси папу.

К. Жуков:Да. А Ворен в это время горюет в походном лагере на фоне побухивающих кавалеристов и выспрашивает Тита Пулло о женщинах – рассказывает, что жена его ненавидит. «А какая разница? – говорит Пулло. – Через пару недель мы все умрем». «Это другое дело, – отвечает Ворен. – Кто будет чтить мою память? Кто будет приносить жертвы Прозерпине и Плутону и лить вино мне на могилу?» Пулло отвечает: «Ну, это я могу сделать».

Д. Пучков:Будучи уверенным, что он-то останется жив.

К. Жуков:«Спасибо, но ведь ты тоже скоро умрешь». Затем мы оказываемся в доме Атии: хитрая Атия собирается устроить ужин, чтобы укрепить положение в обществе. Званый ужин.

Д. Пучков:Вечеруху закатить.

К. Жуков:Да, политическую. Призывает еврея Тимона, чтобы он поставил своих людей охранять дом и приветствовать гостей. Обстановочка в Риме неспокойная, нужна охрана знатным гражданам.

Д. Пучков:«Чем это от тебя пахнет?»

К. Жуков:Это лучший диалог в фильме! «Что это – от тебя пахнет духами?!» – «Немного благовоний не повредит». – «Отвратительно! Конское говно гораздо лучше!» Это блестяще! Меня одно смущает: Тимон при встрече целует Атии ручку, как будто мушкетер XVIII века. В Риме так женщин не приветствовали, насколько я знаю.

Д. Пучков:Он, видимо, как конюх распоясавшийся…

К. Жуков: …XVIII века.

Д. Пучков:Хотели, наверное, подчеркнуть, что оборзел вообще сверх всякой меры. Но он же не раб?

К. Жуков:Нет, он просто такой еврейский бандит. Возможно, у него есть друзья-сикарии, зилоты в еврейских провинциях.

Д. Пучков:Они тогда уже были?

К. Жуков:Нет, но будущие.

Д. Пучков:От него они и пошли.

К. Жуков:А, да-да-да.

Д. Пучков:Тимон – молодец.

К. Жуков:Он, наглый, говорит: «Я людей-то приведу, но нужно будет заплатить». – «Тебе уже заплатили». – «Да я не про деньги». – «А про что?» – «Ты знаешь, про что».

Д. Пучков:«Чего-нибудь этакого хочется».

К. Жуков:Тем временем разведка Цезаря достигает передовых дозоров врага в конном строю. Дозор – так, навскидку – полуцентурия, то есть манипула, состоит из молокососов и быстро разбегается. Ворен, верный приказу, пытается Пулло остановить, но раздолбай Пулло говорит: «Там дозор, значит, рядом легион Помпея, значит, скоро нас всех убьют – лучше сделать это в бою. В атаку!» И со всей конницей несется в атаку.

Д. Пучков:А конница – это какие-то злые немцы, да?

К. Жуков:Дозор выглядит так, что понять, откровенно говоря, трудно – что это, потому что солдатикам, которых показали в фильме, лет по 12–14.

Д. Пучков:Помпей-югенд.

К. Жуков:Вот, именно так: Помпеоюгенд.

Д. Пучков:Read minds!

К. Жуков:Я, конечно, понимаю, что Помпей активно набирал легионы и что там было много новобранцев, но не десятилетних же. В армию призывали с 17 лет, через три года после совершеннолетия (это как если бы у нас призывали в 21 год). Логика была простая: брачный возраст наступает в 14 лет, за три года юноша с большой долей вероятности успеет наплодить детей, продолжить род. А потом его можно смело забирать в армию, где его убьют, и он перестанет жрать казенный хлеб. При этом у него уже будет смена. Так вот, в легион призывали новобранцев – после Гая Мария это было принято, – туда мог поступить кто угодно, если у него руки-ноги были на месте и он достиг подходящего возраста. Но костяк таких формирований всегда составляли эвокаты, то есть уже отслужившие военные, которые были демобилизованы, но оставались военнообязанными. «Эвокат» – буквально «вновь призванный». Крайняя милитаризация Римской республики к тому времени привела к тому, что в некоторых местностях до трети взрослых мужчин были эвокатами, и набрать демобилизованных солдат, уже прошедших службу и имеющих оружие, не являлось проблемой. Собственно говоря, в этом заключен большой смысл римской мобилизационной системы. Мы знаем, что служба в римском легионе длилась 20–25 лет, но на самом так долго без перерывов редко служили. Обычно человека демобилизовывали года через четыре или лет через шесть, если, конечно, он не оказывался в дальнем походе вроде знаменитого Галльского похода Цезаря. Демобилизовывали, чтобы взамен быстро призвать и обучить новобранца. Сделать из него, соответственно, нового эвоката. При этом человек оставался в полной боевой готовности – ему еще немного лет, он уже всему обучен, и его можно в любую секунду пригрести – очень удобно. Это были крепкие мужики 35–45 лет, но никак не эта вот фигня, которую нам показали.