Александр Дюма - Исповедь маркизы

В это время в Париже находился один швед, граф Крейц, с которым я часто виделась; г-жа де Рошфор вообразила, что он мне нравится и что я вполне могла бы состоять с ним в тайной связи. С другой стороны, она ревновала ко мне Формона (по крайней мере, я всегда так думала) и попыталась нас разлучить, сообщив моему другу, что я ему изменяю. К счастью, Формой верил только мне; к счастью, у него была благородная душа, и он был возмущен этой двуличностью. Мой друг начал с того, что все рассказал мне.

С тех пор я перестала знаться с г-жой де Рошфор, расставшись с ней без объяснений и оскорблений; она догадалась о причине разрыва и ни о чем меня не спрашивала.

Только что мне снова попался под руку портрет Пон-де-Веля, с поразительной достоверностью написанный г-ном Уолполом.

Он довершит то, что я рассказываю о бедном шевалье; я приказываю Вьяру переписать этот портрет, и мы больше не будем возвращаться к Пон-де-Велю.

«Господин де Пон-де-Вель является автором “Наказанного фата” и “Угодника”, а также “Графа де Комменжа” (ошибочно приписанного г-же де Гансен, которой он передал это сочинение), “Осады Кале” и “Превратностей любви”. И все же не думайте, что это какой-то очень милый старичок; Пон-де-Вель может быть таким, но редко таким бывает. Он обладает другим, очень забавным даром совершенно иного рода: талантом пародировать. В этом искусстве ему нет равных; он сочиняет слова на танцевальные мотивы; так, он подобрал один из таких танцевальных мотивов к сказке “Дафнис и Хлоя ”, сделав ее в десять раз непристойнее оригинала, но автор так стар и так превосходно исполняет свои пародии, что его согласны слушать в самом избранном обществе. Лучше всего ему удаются характерные танцы (к которым он подобрал слова, передающие любые оттенки любви). При этом Пон-де-Вель совершенно лишен способности поддерживать беседу; он говорит лишь изредка и не иначе как о серьезных вещах, да и то очень скупо. Это странный и мрачный человеку преисполненный восхищения к собственной стране как к единственной, где его могут оценить по достоинству. У него холодный, отталкивающий вид и взгляд, но, когда его просят декламировать и хвалят его сочинения, его глаза тотчас же начинают сверкать, и черты лица проясняются».

Все это чистейшая правда; на мой взгляд, невероятно, что можно с такой легкостью и таким изяществом писать на чужом языке. Мы, французы, на такое неспособны; мы так привыкли видеть наш язык распространенным повсюду, что никакой другой нам не нужен. Я как-то раз сказала, что французский язык придумали в Вавилонской башне, чтобы привести народы к согласию, когда они перестали понимать друг друга. С тех пор он продолжает жить, и нет на свете такого места, где бы его не понимали.

Когда меня одолевает бессонница и я провожу ночи напролет на ногах, я разговариваю с Вьяром; мы начинаем вспоминать, и я прошу его делать записи, из которых складываются эти мемуары. Однако мы придумали кое-что получше и, с тех пор как мне пришла в голову эта мысль, ежедневно записываем то, что со мной происходит, то, что я слышу, и с кем я встречаюсь. Мы будем продолжать эти мемуары с помощью данного дневника: читатель найдет здесь городские новости и события в среде высоко просвещенных людей; что касается двора, я не стану о нем писать — найдется немало людей, которые сделают это не хуже меня.

Это не значит, что я не пользуюсь при дворе доверием и что за столько лет мне не удалось занять там подобающее место, как другие знатные дамы, но двор никогда меня не привлекал. Мне выпала честь навещать королеву Марию Лещинскую в ее покоях; она принимала меня довольно часто. Председатель Эно, управляющий двора королевы, внушил ей желание со мной видеться; она была доброй и милой. Что же касается описания прочих августейших особ: королей, принцев и фавориток, я не стану за это браться, ибо недостаточно хорошо их знала, чтобы о них говорить, и воздержусь от рассказа о том, что мне не известно.

У меня были в Версале могущественные союзники — герцог и герцогиня де Шуазёль. Герцог занимал пост министра; то был умный, способный, хотя и имевший склонность прожигать жизнь, но безупречно честный и порядочный человек. Его жена — воплощенная доброта и любезность. Хотя она гораздо моложе меня, я называю ее своей бабушкой, потому что последняя до нее герцогиня де Шуазёль, как известно, и в самом деле приходилась мне бабкой; она вышла замуж за герцога де Шуазёль вторым браком: моя матушка родилась от ее первого брака с председателем Брюларом. Они (г-н и г-жа де Шуазёль) беспрестанно осыпают меня милостями, и я их нежно люблю. Благодаря им я знаю закулисные тайны двора, но у меня нет желания бросать тень на этих людей. В моем возрасте каждый день — это подарок, и, если меня постигнет внезапная смерть, я, по крайней мере, могу быть уверена в том, что останется после меня.

Одна из самых очаровательных моих подруг — маршальша де Люксембург. Прежде эта дама была герцогиней де Буффлер, и одному Богу известно, какую жизнь она вела в молодости! Я не думаю, что можно предаваться развлечениям в большей степени. Я знаю герцогиню на протяжении сорока лет: она уже немолода. О ее похождениях можно было бы написать книгу, и это прекрасно известно каждому.

Тем не менее есть одна история, о которой никто не слышал, ибо герцогиня никому ее не рассказывала, хотя это одно из самых занятных ее приключений. Я принимала в нем участие, но никогда об этом не говорила; такое вас не удивит, если вы правильно оценили мой характер. Словом, вот эта история.

Герцогиня де Буффлер была красива как ангел; она была создана для наслаждений и в этом отношении являла собой совершенство. Красота, ум, грация — все было при ней. Правда, она не была доброй; не следовало ни огорчать, ни обижать ее, ни попадать в зависимость от нее. В подобных случаях она была беспощадной и не выбирала ни выражений, ни действий. Муж предоставлял ей полную свободу, и больше всего на свете она любила неожиданные развлечения и обожала гулять по ночному Парижу, переодевшись в какой-нибудь необычный наряд. Эта дама вместе с молодыми господами охотно поколотила бы ночной дозор и устраивала массу розыгрышей парижанам, над которыми она смеялась, словно маленькая девчонка.

Господин де Люксембург стал ее любовником задолго до кончины герцога де Буффлера, и я никогда не понимала этого выбора. Она не скрывала от любовника, что у него есть соперники; это отнюдь не волновало его, лишь бы он был хозяином в те вечера, которые они проводили вместе.

— То, что происходит здесь в мое отсутствие, совершенно меня не касается, — говорил он своим уведомителям и советчикам.

Так ему было удобнее. Многие мужчины и даже женщины были тогда такими же; они легко относились к жизни.