Кейт Мосс - Святилище

— «Бежать ты можешь, убежать не сумеешь».

Вторник, 30 октября 2007

На следующее утро у Мередит гудела голова после разбитого сна. Сочетание вина, шороха ветра в листве и бредовых сновидений лишило ее покоя.

О том, что случилось ночью, она не хотела думать. Призраки, видения… Что это могло означать… надо сосредоточиться. У нее здесь есть дело, о нем и надо думать. Мередит постояла под душем, пока вода не остыла, приняла пару таблеток «тайленола», выпила бутылку воды. Волосы высушила полотенцем, надела удобные синие джинсы и красный свитер и спустилась завтракать. Огромная тарелка омлета с беконом и булочками, запитая четырьмя чашками крепкого, сладкого французского кофе — и она снова почувствовала себя человеком.

Она проверила содержимое сумочки: телефон, камера, блокнот, ручка, темные очки и карта местности — потом, немножко нервничая, пошла в вестибюль, чтобы встретиться с Холом. К конторке стояла очередь. Пара из Испании жаловалась, что в ванной комнате мало полотенец, французский бизнесмен протестовал против приписки к счету, а рядом с местом консьержа громоздилась гора багажа ожидающей транспорта английской группы, направляющейся в Андорру. Девушка-портье уже выглядела задерганной. Хола не было видно. Мередит приготовилась к тому, что он может и не прийти. В холодном свете дня, протрезвев, он мог пожалеть о порыве, толкнувшем его пригласить на прогулку незнакомку. В то же время она, пожалуй, надеялась, что он придет. Не так уж важно, в сущности, никаких сильных чувств, и она, если что, не впадет в отчаяние. Но в то же время никуда не денешься, легкое волнение она ощущала.

Чтобы убить время, она принялась разглядывать фотографии и картины на стенах вестибюля. Живопись была стандартная, какую можно увидеть в любом загородном отеле. Сельские виды, башни в тумане, пастухи, горы — ничего особенного. Фотографии оказались более интересными. Они явно были выдержаны в духе fin de siucle. Портреты в рамках в тонах сепии — серо-коричневые. Женщины с серьезными лицами, туго затянутыми талиями и широкими юбками, с зачесанными наверх волосами. Бородатые, усатые мужчины в неестественных позах, с прямыми спинами и взглядами, устремленными в объектив.

Мередит обежала глазами все стены, скорее ради общего впечатления. Она не думала разглядывать каждый отдельный снимок, пока не наткнулась взглядом на один портрет в неприметном уголке под изгибом лестницы, прямо над замеченным ею вчера роялем. Формальные позы, бело-коричневые тона, черная деревянная рамка, выщербленная по углам. Она узнала вид площади в Ренн-ле-Бен и шагнула ближе. В центре снимка, на фигурном металлическом стуле, сидел мужчина с черными усами и темными волосами, откинутыми назад ото лба. Цилиндр и трость лежали у него на коленях. Позади него, слева, стояла красивая женщина — эфирное создание, тонкая и изящная, в темном жакете хорошего покроя, блузке с высоким воротничком и в длинной юбке. Черная вуалетка была поднята, открывая светлые волосы, искусно уложенные в высокую прическу. Ее тонкие пальцы в черных перчатках легко покоились на плече мужчины. С другой стороны стояла девушка помоложе, с кудрявыми волосами, заправленными под шляпку. На ней был короткий жакет с медными пуговками и бархатной отделкой.

«Где-то я ее уже видела…»

Мередит прищурилась. Что-то в прямом дерзком взгляде девушки привлекало ее, отзываясь эхом в памяти. Похожая фотография? Картина? Или карты? Она отодвинула в сторону тяжелый табурет у рояля и посмотрела поближе, напрягая память и не находя ответа. Девушка была изумительно мила: россыпь кудряшек, задорный подбородок и глаза, заглядывающие прямо в сердце камеры.

Мередит снова взглянула на мужчину в центре группы. Явное фамильное сходство. Может, брат и сестра? У обоих одинаковые длинные ресницы, уверенный взгляд, тот же наклон головы. Третья женщина отчего-то казалась менее понятной: бледная, светловолосая, чуточку отчужденная.

Она стояла вплотную к тем двоим, и все же казалась отсутствующей. Здесь, и не здесь. Как будто в любое мгновение может скрыться с глаз. «Как Мелизанда Дебюсси», — подумалось Мередит. Намек на принадлежность к иному времени и месту.

Мередит почувствовала, как что-то толкнуло ее в сердце. То же выражение она видела маленькой девочкой, заглядывая в глаза своей родной матери. Иногда лицо Жанет было нежным и грустным. Иногда его искажала злоба. Но всегда, в хорошие и плохие дни, то же отсутствующее выражение, мысли, уходящие куда-то, взгляд, обращенный к кому-то, невидимому другим, слух, различающий слова, которые никому не слышны.

«Хватит об этом!»

Твердо решив не сдаваться дурным воспоминаниям, Мередит дотянулась и сняла фотографию со стены, ища на ней подтверждения, что это действительно Ренн-ле-Бен, дату, какую-нибудь опознавательную метку.

Сморщенный листок вощеной бумаги отлеплялся от рамки, но слова, напечатанные на обороте, читались ясно:

«Ренн-ле-Бен, октябрь 1891» и дальше название студии: «Фотография Боске». Незваные мысли исчезли, вытесненные любопытством.

Под этой надписью три имени:

«Мадемуазель Леони Верньер, мсье Анатоль Верньер, мадам Изольда Ласкомб».

Ну вот, и на подписи два имени сходятся.

Она не сомневалась, что двое младших и есть Верньеры, наверняка брат и сестра, а не муж и жена, недаром ведь они так похожи. Глаза старшей женщины, как видно, повидали больше. Она прожила не столь спокойную жизнь. И тут вдруг Мередит вспомнила, где раньше видела Верньеров. На моментальном снимке в Париже, в интерьере кабачка «Ле Пти Шаблизьен» на улице, где когда-то проживал Дебюсси. Композитор угрюмо и недовольно поглядывал вниз из своей рамы. А рядом с ним, соседи по ресторанной стене — фотография того же молодого человека и той же очаровательной девушки, только старшая женщина с ними была другая.

Мередит хотелось дать себе пинка за то, что она вовремя не обратила внимания на тот снимок. Ей даже пришла в голову мысль позвонить в тот ресторанчик и спросить, не располагают ли они сведениями о фамильном портрете, который вывесили на самом видном месте. Но представив подобный разговор на французском, да еще по телефону, отказалась от этой идеи.

Она так долго смотрела на фотографию, которую держала в руках, что сквозь нее стал словно просвечивать другой портрет: тени девочки и мальчика, люди, какими они были когда-то и какими стали. И на секунду она поняла — ей показалась, что поняла, — каким образом, если не почему, могут пересекаться истории, которые она пытается проследить.

Она снова повесила рамку на стену, подумав, что можно будет одолжить ее в другой раз. Подталкивая тяжелую табуретку в прежнее положение, она заметила, что крышка инструмента теперь открыта. Клавиши из слоновой кости чуть пожелтели, края их выкрошились, как старые зубы. «Конец девятнадцатого века, — решила Леони. — Кабинетный рояль Блютнера».