Евгений Лундберг - Кремень и кость

К ночи рыболовы не возвратились. Мальчуган с обветренной кожей, с выцветшими глазами, опасливо озираясь, дернул пришельца за край одежды и потянул его поближе к очагу, где в сухом песке было умято несколько углублений и где грубо сложенный из ветвей навес опирался на, два неровных камня.

Прошел еще день — рыболовов все не было. Если бы не обильный корм, Лесной Кот подумал бы, что о нем забыли. Наутро его разбудили громкие голоса. Он осторожно выполз из ямы и, готовый к бегству, выглянул поверх холма: мимо землянок знакомою дорогою шел Рысьи Меха с подростком. В родном становище что-то случилось!

Быстрые движения Рысьих Мехов и громкие его слова оживили равнодушных бобров. Он знал всех в становище, и его знали все. Лесной Кот с испуганным видом уставился на сородичей. Что случилось дома?

Он хотел объяснить, что не исполнил поручения Рысьих Мехов, так как не знает, как говорить с племенем, которое рассыпалось по землянкам и не собирается воедино. Рысьи Меха, казалось, был занят только событиями, происшедшими в медвежьей пещере, и забыл о своих замыслах.

— Жаден Старый Крючок. Любит человеческую кровь, — пояснил Рысьи Меха. Лесной Кот слепо следовал за ним, не отставая. Их было трое теперь среди братского, но все же чужого народа. Трое — маленькое племя, а один — ничто. Так чувствовал Лесной Кот, так чувствовал Рысьи Меха и подросток. Вождем этого маленького племени из трех человек был Рысьи Меха. И бобровое племя оказывало ему почет не только как родичу, но и как вождю…

От воды, от рыбы, от покоя тела пришедших из отчей пещеры стали сильнее и полнее. Незаметно для себя переняли они некоторые повадки бобров — их неторопливость и свободу движений. Однако Рысьи Меха не бездействовал.

Он проводил дни то в одном, то в другом рыбачьем стане, участвовал в охотах и подзадоривал бобров, проявляя ловкость и силу.

( примечание к рис.)

У племени бобрового озера были свои старики, и они тоже, как и повсюду на земле, направляли течение дел. Но они не отдалялись от остальных рыболовов, и их словам отвечали, подобно эху, слова зрелых охотников, а часто и юношей. Здесь не было отчей пещеры. Огни очагов даже в прошлом не пили человеческой крови. Вдвоем или втроем уходили люди бобрового племени на озеро и привыкали, поколение за поколением, обходиться собственным знанием примет и собственным разумом.

У бобров не было таких опытных резчиков по кости, как у древнего племени из медвежьей пещеры. Они мало потребляли красок и на окрашивание одежды, и на отметины на оружии, и на праздничную раскраску тела. Прекрасную густую охру они хранили в долбленых каменных чашках, а не в оленьем роге, украшенном узорами и насечками. Оружие их было грубое, запасы мамонтовой кости, оленьего и турьего рога скудны и случайны. Они, как и люди других племен, любили эти вещи, но не тратили много сил и времени на их добычу. Испокон веков копили бобровый жир, вяленую рыбу, шкуры и как великую драгоценность берегли дающее силу бобровое семя. Люди здесь были сильны и находчивы, но они крепко приросли к кормившему их озеру. Глаз их был хорошо наметан.

По-за водною ширью они видели лучше, чем вблизи, и по шуму равнинного леса различали, откуда дует ветер и какая будет утром на озере погода.

Рысьи Меха стал уводить молодых охотников и рыболовов бобрового племени подальше от озера. До пути он рассказывал им об удачных охотах своих соплеменников, о тропах, по которым проходят на север олени, и о пещере с останками мамонтов, открытой косоглазым удачником. Ни о судьбе Косоглазого, ни о своем уходе от племени он поначалу не сказал ни слова.

Осень в том году была долгая и погожая. Рысьи Меха приучал бобров обходиться без становища. На расстоянии дня ходьбы он нашел пласты, богатые охрой. Прибавилось красок у племени, увеличились запасы рога, у зрелых охотников зашевелилась охотничья жадность.

( примечание к рис.)

Рысьи Меха забирал силу, а был он не свой. Уже перестали отпускать с ним одних юношей. Отцы племени понемногу втягивались в беспокойную бродячую жизнь. Она не была для них новостью, но таких далеких походов не решались делать озерные люди. С незапамятных времен считалось, что должны они жаться к озеру, не переходя троп, протоптанных старшими родичами из отчей пещеры.

Когда исчерпаны были рассказы об охотах, о лесных страхах и о подвигах сильных мужей, Рысьи Меха заговорил о том, как живут люди за тройным кольцом песков, болот и лесов, опоясавшим бобровое озеро. Пережитое сплеталось с рассказами стариков и с отрывками преданий. Рысьи Меха сам не знал, где кончается одно и начинается другое. Вспомнили и бобры про свою старинку: про могучих и угрюмых рыболовов, про женщин, силою равнявшихся мужчинам, про чужие племена, про мену, однажды затеянную пришельцами… — Ушли, и больше их не было, — с удивлением и с сожалением говорили бобры.

— Будут, — утверждал Рысьи Меха. — Люди, как олени. Приходят и уходят. Каждый раз иные.

В глубине землянки лежал обломок оленьего рога с изображением просяного стебля. Лесной Кот поднял его с земли и снова бросил. Его, точно из камня вырезанное, сухое лицо скривилось: растений не изображали люди отчей пещеры, вырезали они только любимых и опасных зверей, охоту, сражения и погоню, когда проливалась кровь и тяжелыми усилиями приобреталась добыча.

— Трава, — презрительно сказал Лесной Кот, отодвигая подальше от себя рог.

( примечание к рис.)

— Цвет и семя, — строго ответил ему один из бобров. Лесной Кот насупился. Рысьи Меха поднял руку. Спорщики успокоились…

Когда бобровое племя досыта наслушалось рассказов о старице, Рысьи Меха заговорил о своем. Возле согретых кострами плоских камней в часы осенних сумерек проросло новое предание о косоглазом удачнике, о пещере, по дну которой течет река, о мамонтовом кладбище, которое стерегут кости убитого кем-то охотника — предание о том, как в отчей пещере пролилась кровь из-за найденной Косоглазым драгоценной кости, как был брошен в костер исколотый ножами Тот Другой и как бежал от племени сам он, Рысьи Меха.

Рысьи Меха клал на землю тяжелое копье озерных жителей и рядом с ним свое, тонко отбитое, на длинном древке. Кто-нибудь из младших кидался за древним стариком, сохранявшим одно из копий, уцелевших от неудачной мены.