Евгений Лундберг - Кремень и кость

Старика прозвали Рыбьим Водителем за то, что он бросал в озеро вынесенную прибоем рыбешку, чтобы она росла и плодилась. Рыбий Водитель приносил копье. Древко его блестело темной позолотою веков, отливом тысяч осторожных прикосновений и янтарем смол, крепко связавших тугие волокна древесины. Копье было тонкое и легкое. При виде его пещера косоглазого удачника начинала манить, как тень заснувшей под водою рыбы манит руку гарпунщика.

— Кость за копья, мета за мену…

( примечание к рис.)

— И дротики самолетящие… И раковины… И ожерелье из раковин, не таких, как наши…

— Да придут ли снова? Кто видел, чтоб возвращались проходящие мимо племена?

— Не придут — сами найдем. А придут — нужна кость для мены и вяленое мясо, и бобровый жир, и целебное семя… — весело подзуживал тяжелых бобров Рысьи Меха. И примолкал надолго. Люди бобрового племени с тайным волнением смолкали вслед за ним. Гонец почтительно стоял возле своего вождя. Он любил и боялся его, но не понимал. Подросток смотрел в темную ночь, стараясь угадать, где за лесами и за болотами лежит пещера Косоглазого и что сталось с самим Косоглазым…

Племя всегда — рой, гнездится ли оно вокруг отчей пещеры, или городит валами из глины и кострами извилистый и низкий озерный берег. И рой озерного племени беспокойно загудел — не ко времени, глухою осенью. То раньше Рысьи Меха ходил незванным по землянкам, а то теперь его стали зазывать в отдаленные концы поселения. Слова были везде одни и те же. Но с каждым днем все крепче становился их отстой, хотя никто не мог сказать заранее — добром ли окончится задуманное дело или худом? И когда время роиться? Всю осень и всю зиму гудел в холодных землянках рой, прежде чем снялся с места и смял потоком коричневых тел прикрывавшую леток вощину.

Наступила самая трудная четверть годового круговорота. Замохнатилась шерсть на животных. Старые зубры, отбыв время схваток, в одиночку проводили зиму. Косули стадами тянулись к мелколесью, в ожидании февраля, когда можно будет обогреть бока на первом солнцепеке. Лось готовился сбросить рога. Голод тронул и людей. Медленнее обращалась кровь в жилах, без желаний блуждали взгляды по мокрой пустыне. Если было запасено мясо, вставала забота — обуть шкурами ноги, укрыть спину и грудь от секущих ветров и снега. Утренники сбивали к земле холодный туман. Волнующий запах дичи смешивался с листвяною гнилью, с болотною прелью, с крепким и печальным осенним духом буков, елей и осин. Стаи серых волков без устали гнали к краю земли обессилевшего Жизнедавца-Охотника. Знали люди, что возвратится он по весне, как возвращался и раньше, но сейчас спотыкался и падал на бегу от слабости, роняя стрелы, линяла жалко светоносная шерсть его оленей, волки мели подлыми хвостами голубой путь, и лишь семизвездный Медведь торжествовал в морозной ночи, разгоняя воющие стаи. Волчьи хвосты сливались у горизонта в сплошной темный вал, и жизнь останавливалась на земле. Сны подменяли явь. Голод, тяжелый ночной бред, копоть стен и очагов, ветры, ненадежный свет утра…

Ветры заносят хлопья мокрого снега в медвежью пещеру. Среди холмов бобрового озера они наметают рыжие сугробы, кружат сухой лист в гулких переходах мамонтовой могилы, сводя с ума потерявшего человеческий облик косоглазого удачника, и, слабея, посвистывают над незамерзающими равнинами темноволосого племени, искусно заплетающего крепкие ивовые плетни хижин камышом и травами, чтобы укрыться от налетающего по временам хлесткого косого дождя.

Как и племя медвежьей пещеры, темноволосые люди любили переданные веками рассказы и, слушая их, требовали нескончаемых повторений. Чем более привычен был ход событий, тем приятнее было слушать повесть о них. Новизна вызывала лишь насмешливое любопытство. И Светловолосому и Взятой У Моря не однажды пришлось для увеселения праздных мужчин рассказывать о побеге, о реке, о пленении, о разоренном очаге, о погибших родичах и о днях неуверенности в первое время неволи. Эти рассказы тяготили пленников, как непосильный труд. Отирая пот унижения, заползали они на четвереньках в отведенное им логово. И тогда Взятая У Моря, прижавшись к Светловолосому, хриплым шопотом просила:

— Расскажи снова.

( примечание к рис.)

И он рассказывал — совсем не так, как накануне. И она тоже. Во время этих рассказов они походили на двух попавших в западню собак, зализывающих с тихим повизгиванием друг другу раны.

Ветер рвал тучи, обнажались звезды, становилось холодно. Светловолосый затихал.

«Ошибся Рысьи Меха, — думал он, прислушиваясь к дыханию женщины и впадая в обычную тоску. — Не к теплым водам течет наша река и не на полдень, а на заход. Нет здесь тех обожженных солнцем племен, о которых он рассказывал. Нет и лесов неломкого дерева. Только старцы чужого племени, как и наши старцы, поминают в беседах путь на полдень мимо белой горы. Но никто из живущих ни у нас, ни здесь не ходил этим путем».

( примечание к рис.)

В дни зимнего солнцестояния было большое празднество у реки. С этой поры Взятая У Моря стала отделяться от Светловолосого.

— Ты чужой, я чужая, собакам в западне легче, чем нам.

Тогда и Светловолосый стал больше думать о своей судьбе. Многое в становище нравилось ему. Нравилась порывистость, с которою старики равнялись по молодым, преследуя дичь и уходя в далекие плавания. Нравилась близость больших вод, рассказы о пенных холмах на них, имена погибших под ними смельчаков, злые морские ветры. Жилища племя строило глубокие и просторные, длиною в три, шириною в два человеческих роста, заплетало надземную их часть плетнем, покрывало тростником и ветвями и, чтобы не было темно в зимние ночи, зажигало светильни на плоских камнях, впадина которых заполнялась заранее протопленным жиром. Тщательно подбирало меха к мехам на одежде, украшало их обильно раковинами, любило длинные копья и тяжелые багры, которые без промаха поражали самую крупную рыбу. Особенно полюбились Светловолосому рыбные охоты в последние теплые перед осенью ночи. Почти все племя перекинулось к устью реки. Подростки, наравне со взрослыми, несли с собою длинные смолистые ветви. Когда стемнело, были разложены костры, охотники подожгли ветви и, высоко подняв их в левой руке, стали поражать гарпунами спящую в омутах рыбу. Раненую рыбу вытаскивали на берег женщины и тут же добивали. Возле островов бросались в воду разом длинные вереницы охотников, все с пылающими ветвями в руках, возбужденные полыханьем зарниц, жадностью и всплесками воды. Когда тьма стала таять и звезды потускнели, охота прервалась. Мужчины растянулись среди ивняка, ожидая солнца. Старый охотник, по прозвищу Большая Гора, лежал на спине рядом со Светловолосым и по-стариковски смотрел на звезды.