Евгений Лундберг - Кремень и кость

— Смотри, — сказал он Светловолосому, — там тоже охота. Вон дорогою минувшего и будущего по молочно-белым пескам, приходят умершие охотники, и у каждого них в руках пылающая ветвь. А дальше костры. Самих костров не видно, только отблеск ударяет в глаза — это главное становище мертвых.

Если бы не ожидание похода к медвежьей пещере, эти ночные охоты еще теснее привязали бы Светловолосого к чужому племени, и тоска отчужденности понемногу замерла бы. Но лебедь времен каждый день подымал со дна реки новый камень и каждую ночь уносил его за черту лугов. Близок был черед того камня, при виде которого племя покинет становище и двинется вверх, взяв проводником своим Светловолосого.

Коренастому старику приснилось, что в медвежью пещеру внесли тело Рысьих Мехов и сложили его на костер. Когда рассвело, Коренастый разбудил остальных старейшин и, на радостях нарушив тайну, во всеуслышанье сказал:

— Рысьи Меха убит. Довольно морить голодом Старую Рысь.

Старейшины искали взглядами того, кто принес добрую весть.

— Ночью посланные принесли убитого. Я видел. Все поняли, что видел не сам Коренастый, а его вторая душа в своих ночных скитаньях.

— Посланные нами люди принесли его тело? — Да, посланные.

— Убит, — согласились и старейшины.

Старую Рысь с этого дня стали кормить наравне с остальными женщинами племени. Она уже не боялась за близнецов, когда они отползали от нее к другим детям. Коренастый был по-особенному заботлив. Упорство и смелость чужой женщины волновали старика. Женщины медвежьего племени с негодованием отгоняли его от Старой Рыси, и старик терпеливо сносил насмешки, которых не простил бы мужчинам. Сама же Старая Рысь по-прежнему жалась в темном углу пещеры, как коршун с подшибленным крылом, терпеливо ожидающий, когда крылу возвратятся силы. Время от времени Коренастый подходил к ней и, пристально глядя в глаза, повторял:

— Я видел… Убит…

Старая Рысь не отзывалась. Коренастый поднимал с земли камушек и, бросив ей на колени, твердил:

— Убит… Рысьи Меха убит… Старая Рысь о отвращением опускала глаза. Потом губы ее начинали шевелиться, и вся она тяжелела от ненависти.

— Для тебя убит. Для меня жив.

Он понимал ее по-своему: она боится, что душа убитого охотника придет мстить врагам своим. Была она ему слаще и страшнее всех женщин, каких он знал за долгую свою жизнь.

В один из очень холодных вьюжных вечеров второй половины зимы возвратились охотники, посланные в погоню за Рысьими Мехами. Лица их были иссечены ветром и снегом. Они жадно кинулись к огню и к пище. Пусть хоть убьют их родичи — не горька смерть в родной пещере, у жарких костров.

( примечание к рис.)

Коренастый радостно приветствовал их. Подошли и косматый Водяник, и Насмешливый, и двое сутулых от старости резчиков по кости, и старик, охранявший жреческую одежду, и охотник с тонко изукрашенным резьбою жезлом. Потянулись из углов охотники помоложе, любопытные старухи со сбитыми седыми космами, юноши и девушки — одни пробужденные от полудремоты радостью свидания, другие с тупыми лицами, вставшие с теплых шкур только потому, что поблизости зашевелились старшие.

Страх боролся в пришедших о чувством покоя и сытости. Они явно для всего племени чувствовали себя в чем-то виноватыми. Насмешливый старик костлявою рукою притянул к себе старшего из посланных. Его морщинистый живот задрожал от смеха.

— А где же тот? — спрашивали прищуренные под желтыми бровями глаза.

Старая Рысь кралась к костру. Она держалась в тени, медлила среди клубов дыма, обходила сторонкою враждебные спины. Близнецы подкатились ей под ноги, мешал итти. Она прижала их к себе, прошла несколько шагов, снова опустила их на землю, оттолкнула подальше и забыла о них. Коренастый вторично нарушил тайну старейшин:

— Куда вы его положили? — громко спросил он пришедших.

— О ком говоришь?

— Где Рысьи Меха? — сердито крикнул Коренастый.

— Он — там, — неопределенно сказали пришедшие.

— Мы его не нагнали, — отозвался старший в отряде. — Рысьи Меха замерз у Белой горы, — уверенно добавил он, Едва прозвучали эти слова, все, как один человек, уверились в том, что Рысьи Меха действительно замерз среди ледников Белой горы.

Коренастый сердито засопел. Как могло не сбыться то, что он видел во сне? Замерз, замерз! Но где же тело?

— Белая гора рассказала вам о том, что Рысьи Меха замерз или вы сами видели? — спросил Насмешливый.

— Видели… Видели… Видели… — закивали головами пришедшие. И так как все, не уговорившись заранее, ответили одно и то же, так как это было то, чего хотели старики, так как сказанное давало пришедшим право смешаться с остальным племенем и чувствовать себя правыми, им стало казаться, что и в самом деле у подножия Белой горы остался труп неуемного охотника.

Мужчины поверили сказанному. Женщины никогда не сомневались в том, что говорили и чему верили мужчины.

Коренастый стоял посреди пещеры, широко расставив ноги и расправив спину, точно бык, сваливший соперника. И только в рядах юнцов, не забывших о событиях прошлого лета, прошел негромкий ропот:

— Рысьи Моха замерз. А мамонты так и будут спать в пещере Косоглазого?

— Косоглазый не умер. Он еще возвратится.

— И светловолосые не умерли.

— И светловолосые, и ты, и я, и Рысьи Меха — не дадим истлеть костям мамонтовым.

— Не поминай мертвых, как живых.

— А кто знает? — ответил кто-то из полумрака. — Мертвые ведь сильнее живых. Если Косоглазый и Рысьи Меха захотят, чтобы мамонтово логово досталось нам, старики их не одолеют…

День за днем, ночь за ночью. Голод и сон, сон и видения. Только пришедшие после погони за Рысьими Мехами спали без видений. Тела их были, как поваленные бурею деревья. Кто-то закричал глухим голосом и завозился на ложе. В ответ раздались испуганные голоса бодрствующих. Страхи поползли из углов. Ночная тьма грозилась у входа. Костер, затухая, бросал неясные блики на ржаво-темные стены. В дальнем, сравнительно теплом, но сыром углу скулили больные дети. Одно дитя умирало. Мать спала рядом крепким, животным сном. Полунагая старуха ждала минуты, чтобы выхватить мертвое тело из среды живых и кинуть его подальше от пещеры. Новорожденных не хоронили. За ними не числилось дел, у них не было собственной воли, были они и после смерти безопасны для племени. Из угла, где гнездились несовершеннолетние и подростки, раздался тот же, что и вчера, мечтательно-беспокойный голос: