Евгений Немец - Медный гусь

А потом в Кодский городок верхом прискакал израненный остяк и свалился с лошади у монастырских ворот, прямо монахам на руки. Игумен срочно вызвал Мурзинцева, Рожина и лекаря Ремезова.

Остяк едва мог говорить, метался в лихорадке, но успел подтвердить худшие опасения тобольчан. Воров было две дюжины душ, шли они на трех стругах, и заправлял ими здоровый мужик с черной бородой и шрамом через всю рожу. Тати и в самом деле напали на Атлым, положили дюжину местных, бросали через стену горшки с горящей смолой, отчего занялись и сгорели несколько срубов. Но внутрь острога лиходеи так и не пробились. Удержали атлымчане свой городок, хотя воров положили немного, человек пять всего. Белые сестры камлали, и боги услышали их — ушли воры, осаду устраивать не стали. Но ниже по Оби лиходеи перебили и сожгли остяцкий промысловый вош. Там и было-то всего полтора десятка рыбаков, всех и вырезали — куда мирным остякам с ножами против разбойничьих мушкетов.

— Видно, Яшка думал, что Атлым — легкая добыча, а обжегшись, уразумел, что овчинка выделки не стоит, — сказал Рожин. — И так мы знали, что ворюга осторожен, а теперь выходит, что он вдобавок ко всему безрассудством не страдает, оплошности свои признает, и исправляет их на ходу.

— Башковитый, черт, — согласился Мурзинцев. — Откуда он столько народу набрал? В Тобольском остроге столько воров не наберется.

— Видно, их из Тюмени по этапу гнали. Подкараулил, когда конвой на ночлег стал, часовых снял и ворюг-побратимов освободил. Так мне видится.

— Два десятка воров — много… У нас пушка и десять ружей. Ежели у каждого вора по мушкету, да еще и фальконеты на стругах, то пальбище намечается нешуточное.

— Не думаю я, что у них двадцать ружей, — усомнился Рожин. — Две дюжины колодников на трех стругах дюжина конвоиров охраняла с пятидесятником во главе, не больше. Ну да этот люд и ножами работать умеет. Хотя фальконеты на стругах иметься могут.

— Вот-вот.

— Думаю я, Анисимович, что ночью их ждать надобно или на зорьке. Где-то близко они уже. Может, разведчики Яшки уже по околице ползают.

— Согласен, надо патруль организовать, да и народ предупредить, чтоб бдели.

— И не мешкая.

Рожин по-прежнему харчевался и ночевал у Богдановых. Настя к нему не навязывалась, свои чувства не показывала, даже отцу не перечила. Изредка Рожин чувствовал ее взгляд, но стоило Алексею оглянуться, девушка опускала глаза, а щеки ей заливал румянец. Поначалу Рожин думал, что вот он уедет, пройдет время и девка облагоразумится, найдет себе молодого парня, выйдет замуж и дороги их с Настей навек разбегутся. Но когда угроза нападения разбойников стала явной, Рожин вдруг понял, что, оставшись защищать Кодский городок, он в первую очередь хотел уберечь именно Настю. И следом Алексею открылось, что, как бы он ни пытался отмежеваться, отгородиться от дочери кузнеца, ничего у него не получится. Мысль о том, что ободранное мужичье, ворвавшись в дом Трифона, бросится насильничать Настю, рвать на ней сарафан и хватать грубыми лапами ее белые груди и ляжки, чтобы, насладившись, перерезать несчастной девчонке горло, наполняла Рожина едкой горечью, а глаза застилала алая пелена слепой ярости. И Алексей отдавал себе отчет: раз он так переживает за Настю, значит, она уже стала частью его жизни.

Все это требовалось Рожину хорошенько обмозговать, и так это было не вовремя, особенно накануне утра, которое обещало разродиться бранью.

Ночь выползла из тайги и распласталась на Оби, как медведь на завалинке, укрыла реку, тишиной придавила. Узкий серп луны мелькал, как лезвие турецкой сабли в руке небесного всадника, пустившегося в лихую сечу. Там, высоко в небе, клочья изрубленных облаков неслись галопом, как табун испуганных лошадей, но внизу над Обью ветра не было вовсе. Вдоль берега горела цепочка костров, и вода в прибрежье мерцала рыже-зеленым, словно это и не вода была, а конопляное масло. От реки тянуло сыростью, и еще пахло костром, тиной и железом, будто Обь знала, что скоро тут зазвенит сталь.

Мурзинцев, Васька Лис и три монаха дежурили у пушки, за Обью следили. Костер не жгли, чтоб с реки их не могли заметить. Рожин с Прохором Пономаревым ушли в дозор на южную дорогу. Семен Ремезов, отец Никон, Игнат Недоля и вооруженные монахи остались в монастыре. Сотник с толмачом решили, что воры могут разделиться на два отряда — первый устроит переполох у причала, чтоб народ на себя отвлечь, поэтому подойдет к селению по реке, а тем временем второй отряд придет посуху и нападет на монастырь. Ну да разбойников поджидал неприятный сюрприз. О пушке, прикрывающей подступы к причалу, воры наверняка знали, но вот о том, что этой ночью ни один мужик Кодского городка не спал, а с топором или вилами в руках за воротами своих дворов ждал сигнала, — об этом лиходеи вряд ли догадывались.

За ночь ничего не случилось. Рожин и Прохор Пономарев, облепленные ветками и травой, как лешие грибами, всю ночь просидели в перелеске у дороги, глаз не смыкали. Летние югорские ночи коротки, скоро наступило утро, и, как только над тайгой зорька проклюнулась, толмач увидел татей. Восемь человек, пригнувшись, крались вдоль дороги, половина из них держали в руках ружья. Некоторые были одеты в остяцкие кожаные рубахи и штаны, обуты в пимы — видно, сняли с убитых остяков. На остальных лопать чудом держалась, того и гляди на глазах истлеет. Рожин положил ладонь Прохору на плечо, взглядом указал на воров, стрелец начал аккуратно поднимать фузею, но толмач жестом его остановил: мол, тихо, пусть пройдут.

Разбойники миновали своротку на монастырь и потянулись к ближайшему двору. Целью их был караул у пушки — теперь Рожин это видел. О том, что воры разделятся на две группы, сотник с толмачом догадались правильно, но вот в тактике разбойников просчитались. Если у Яшки и были фальконеты на стругах, то огонь из них можно было вести только по берегу, до монастыря они не достанут, больно берег высок и крут. Захватив же орудие тобольчан, Яшка вошел бы в монастырь легко и без заминок, вышибив ядрами ворота, как хлипкую калитку ногой.

Рожин поднял штуцер, Прохор вскинул фузею.

— Бери того, что справа с мушкетом, я возьму левого, — тихо сказал толмач и секунду спустя еще тише добавил: — Пали.

Штуцер Рожина и мушкет Пономарева грохнули почти одновременно. Вор с левого края упал. Стоявший рядом разбойник схватил мушкет, выпавший из рук товарища, сорвал с него берендейку. Остальные попадали. Кто был при ружьях, стволы назад выставили, но разглядеть в сумрачном подлеске замаскированных стрелков им не удавалось. Минуту выискивали взглядом противника, потом поползли вдоль забора, выбираясь из-под обстрела.

— Они к пушке нашей рвутся, — прошептал Рожин Прохору. — В зад нашим метят. Зарядил?.. Скидывай мишуру, а то нас еще за воров примут, и дуй вон за ту березу, я прикрою.