Виктор - Страшные Соломоновы острова

Это был даже не сундучок, а скорее – ларец. Великолепно сохранившийся, на вид чрезвычайно прочный, размерами чуть больше обычного дешевого принтера. Весь перепоясанный солидными позеленевшими медными полосами старательной оплетки, увенчанный фигурной, медной же, литой ручкой, он завораживал и будил безудержный полет фантазии.

– А как его открывать? У нас же нет ключа, – вернула нас в реальность Хеля, углядевшая на боку ларца проушину скважины (Разве? – Корр.).

– А хоть бы и был. Толку-то... – отозвался Димыч, сдвигая находку в сторону и берясь за лопату. – За столько лет в земле замок закис вусмерть, если вообще еще живой. Отойдите, не мешайте, – отогнал он нас от ямы, быстренько ее закопал и любовно разровнял песок на поверхности.

– Да, ребятки. Придется потерпеть до машины. Там чего-нибудь придумаем с... ключом, – подвел я итог, предлагая завершить поиск и направиться прямиком в лагерь.

Со скоростью молнии собрав нетронутую еду и вылив из котелка остатки почти полностью выкипевшей воды, мы, сбившись в кучку как озябшие воробышки, несли по очереди нежно прижимаемый к груди ларчик. На спотыкавшегося изредка очередного носильщика смотрели как на серийного маньяка – убийцу малолетних монахинь.

Обратный путь ощущался бесконечным.

Наконец показалась машина и приплясывающий возле нее, вырвавшийся вперед на последних метрах Димыч, размахивающий какой-то железкой.

Приняв ларец из моих натруженных рук, он аккуратно поставил его на расстеленную загодя на земле свою куртку и философски воззрился на петли.

– Я думаю так, – глубокомысленно изрек медвежатник-любитель. – Шлифанем надфилем головки клепок на петлях – и дело с концом. Замок ломать жалковато. Вдруг он еще не совсем труп. Да и ларчик – зачетный сам по себе. Чего корежить приятную вещь? А клепки – фигня. Замастрячить новые из того же шмурдяка, которого дома – ведрами, как два пальца об асфальт. Так?

Я согласно кивнул. Димыч взялся за работу.

Через двадцать минут ювелирной работы освобожденные петли нехотя выползли из посадочных гнезд, аккуратнейшим образом отжатые от задней стенки Димычевым ножом. Сделав глубокий вдох-выдох, он чуток расшевелил крышку, просунул лезвие ножа в наметившуюся щель под ней и, убедившись, что больше ничто не препятствует предстоящему созерцанию таящихся в пока еще закрытом чреве ларчика сокровищ, приподнялся и трубным гласом Деда Мороза, приготовившегося одаривать своих маленьких засранцев-почитателей всеми благами мира, пророкотал:

– Прошу!

Потом тщательно отряхнул руки и подтолкнул Дитера к замершему от своей неожиданной беззащитности сундучку. Немец, затаив дыхание, встал на колени с лицевой стороны ларца, аккуратно взялся за дальние углы крышки и медленно потянул ее на себя, открывая нам дремлющую вековую тайну.

Четыре головы, заслонив солнце, сомкнулись над раскрытым хранилищем добытых сокровищ.

Внутри, занимая почти все пространство, лежал объемистый сверток. Я аккуратненько приподнял его на вытянутых руках и кивнул Димычу на «Ниву». Тот, моментально содрав с остолбеневшего Дитера куртку, расстелил ее на капоте и, придерживая меня за локоток, бережно проводил к машине.

Уложив находку, я стал разворачивать нечто, напоминающее тонкую темную замшу, расползающуюся у меня в руках.

– Аккуратней, каззел, – ласково прошипел напарник.

Я не отреагировал, продолжая работать. После замши пришел черед следующей «одежки» в образе такой же темно-бурой рухляди, но типа бумаги в какой-то засохшей пропитке.

Наконец нашим глазам предстал тускло-серого цвета брусок размером примерно с три кирпича, уложенных как костяшки домино в ладони.

– Книга, – ахнула Хеля, чуть коснувшись пальчиком боковины и почувствовав нежной кожей неровные ребрышки спрессованных страниц.

Димыч провел очередной чистой перчаткой по матово-серой поверхности, бугрящейся кабошонами самоцветов и жемчугом зерни.

– Мать моя женщина! Вот это оклад! – ахнул он, нависая над книгой. – Это что же за рыбку мы выловили?

Я обдумывал варианты и наконец решился.

– Слушайте, ее нельзя открывать. Сами понимаете – древнючая бумага, свет... Загубить можем.

Народ робко, но запротестовал. Хеля озвучила волю большинства:

– Ну давайте в одном месте попробуем открыть, чтобы хотя бы попытаться узнать, что мы нашли. Я же не доживу до города, просто умру от любопытства. Вы сможете разобраться в старом русском языке?

– А хрен его знает, – чистосердечно признался я. – В датах еще попробую, а в тексте – вот так сразу, с кондачка... Вряд ли. Там же почти все без огласовок, предложения – через раз без пауз. В общем, так. Если открывать, то первую или последнюю страницу. Там должны быть даты и что-то типа оглавления... надеюсь, – раздираемый противоречивыми желаниями, капитулировал я. – Так, Хеля. Готовь фотик, прицеливайся в книгу, я попробую открыть начало и конец. Как только открою, ты делаешь три снимка каждой страницы. Локтями упрись в капот, чтобы руки не дрожали. Дитер, делаешь то же самое, только видео. Понял? Димыч, поищи, во что ее упаковать потом. Наши непромокайки сгодятся, еще скотч и маленький рюкзачок. Нож дай. И поживее, ребята. Ну нельзя так с ней, понимаете?

Народ засуетился, озабоченный приготовлениями. Вскоре все было готово. Немцы встали прямо перед книгой, нацелившись на нее своими смартфонами, а я чуть сбоку. Подумав, снял перчатки. Выдохнул и обушком лезвия подцепил серебряную доску обложки, помогая себе кончиками пальцев левой руки.

Нехотя приподнялась доска, открывая титульный лист. Я впился взглядом в открывшуюся страницу, пытаясь определить, из чего она сделана. Защелкали-зажужжали фотики.

– Все. Готово, – отчеканила Хеля.

Я медленно опустил обложку, перевернул книгу. Мы, уже гораздо увереннее, повторили процедуру. Тщательно упаковав находку, убрали ее в салон и стали рассматривать фотографии. Получилось великолепно. Немцы завороженно любовались приоткрывшей свои странички тайной, а мой взгляд выискивал даты. Масло в голове начинало закипать, но общая картинка уже вырисовывалась. Решительно забрав у Хели ее мобилу, я попросил у всех минуточку внимания.

– Значит, так. Излагаю свою версию, – состыковывая остатки пазлов в голове, начал я. – Это не бумага, а пергамент. То есть рукопись. Рукопись на дорогущем пергаменте, тем более в таком окладе – баснословно дорогая вещь по тем временам, и заказывать ее после возникновения печатного станка – идиотизм. Значит, выпущена она до изобретения печати. Шрифт старославянский. Значит, книга – русская.

Дальше. Иван Федоров открыл свою типографию в тысяча шестьсот лохматом году. То есть наша находка изготовлена раньше. Далее. Светской литературы в те годы, да еще в рукописях, не существовало на Руси в принципе. Как и любой другой, в общем-то. То есть это церковная книга. С огромной долей вероятности – Библия или Евангелие. Судя по объему, во всяком случае. Рукописных изданий этих книг в мире – по пальцам пересчитать, а то, что мы ее нашли, не лезет ни в какие ворота. Этого просто не может быть.