Василий Ефименко - Ветер богов

«Остаться» — подумал Эдано. А как бы поступил он, если бы ему предложили остаться в России? Не остался бы! Ведь даже птицы и те возвращаются в родные места. У него есть своя семья. Дед, Намико, сын!.. Он обязан думать о них, они в его сердце.

…Через два дня Эдано включили в группу, отправлявшуюся в Кобэ и Осаку. Наконец-то! Хорошо бы, конечно, завернуть в Токио, но нельзя. Даже намекнуть о таком желании опасно. Это потом.

Эдано томился в ожидании отправки, считая часы и минуты. Притихший Савада понимал его состояние и не приставал к нему с разговорами.

Расставались они тяжело. Эдано долго сжимал плечи Савады, всматриваясь в его добрые глаза, в его, морщинки. Вот снова шрам на лице бывшего механика побелел — так было всегда, когда тот сильно волновался. Только сейчас Ичиро обратил внимание на то, что за годы, проведенные вместе, его друг заметно постарел. Да и что удивительного? И только перед разлукой Эдано с особой остротой понял, как много для него сделал этот человек.

— Ничего, друг, — силился улыбнуться Савада, хотя глаза и у него предательски блестели. — Ничего, мы ещё встретимся. Не в казарме теперь будем жить. Эх, если бы ты не был женат: у меня ведь дочери растут.

— Ну, ну, — хриплым от волнения голосом ответил Эдано, не выпуская плечи Савады, — они не только выросли, но и давно уже замуж вышли.

— Дочери у меня хорошие, написали бы…

— Наверное, не хотели огорчать тебя, старика.

— Старика? — запротестовал механик. — Потом спросишь у моей жены, какой я старик. Горелый пень легко загорается.

— Голова-то совсем белая стала, а когда встретил тебя, только виски седые были.

— А… пустое. Подумаешь, голова белеет. Важно, что она осталась на плечах.

— Верно, друг. У меня вместо головы тыква на плечах была. И эта тыква давно бы сгнила, если бы не ты.

— Ладно, ладно, — Савада снял руки Эдано со своих плеч. — Это я уже слыхал. Столько раз благодарить — всё одно что душить шелковой ватой. Адрес не потеряешь? Ну, храни тебя боги. Вон вам уже подали команду на построение…

Колонна двинулась к выходу из лагеря. Теперь прямо на вокзал, а после погрузки в вагоны все они станут свободными людьми: каждый отвечает за себя.

Выйдя за ограду, репатрианты жадно глазели по сторонам, словно находились в чужой незнакомой стране. Когда миновали два квартала, Эдано понял, что улицы действительно выглядят необычно. Всюду вывески на английском языке — раньше их не было. Даже хозяин самой захудалой харчевни рядом с японской вывесил английскую надпись: «Бар Чикаго».

Навстречу им попался американский солдат. Он был явно навеселе. Пилотка, лихо сдвинутая набок, чудом держалась на рыжих волосах, сигарета прилипла к нижней губе. Янки никому не уступал дороги, да и уступать её было некому: все встречные торопливо сворачивали с его пути. На руке солдата повисла маленькая, сильно накрашенная японка. Она тоже была пьяна.

«Пан-пан», «пан-пан», — прошелестело по рядам. Так стали называть в Японии женщин, которые были вынуждены продавать свое тело оккупантам, чтобы не умереть с голода.

Заметив колонну, солдат остановился и прокричал что-то оскорбительное. Теперь уже женщина стала тащить его вперед.

В вагоне, когда поезд тихо тронулся с места, Эдано осмотрелся. Кругом были незнакомые люди, хотя все они попали сюда из одного транзитного лагеря. Теперь уже не репатрианты, а просто пассажиры, они облепили окна и оживленно комментировали всё, что видели. Излишне громкими разговорами они, казалось, старались компенсировать вынужденное и настороженное молчание в лагере.

Потом попутчики Эдано постепенно отошли от окон и стали разбирать вещи, устраиваться.

В вагон вошел проводник — молодой парень с явно военной выправкой. Он весело посмотрел на пассажиров из-под черного, козырька форменной фуражки:

— Э-э… Будьте любезны, господа бывшие военные, угостите махоркой!

— Пожалуйста! — несколько рук протянулись к нему с кисетами.

— Что, тоже побывал у русских в Сибири и не можешь отвыкнуть? — опросил сосед Эдано.

— Да нет, — ответил парень, — я же вижу, кого везем. Не первый раз. А вы знаете, сколько сейчас стоят сигареты? Это теперь дорогое удовольствие, многим не по карману.

— Вот как? — покачал головой сосед Эдано.

— Эх, — послышался из глубины вагона чей-то голос, — если бы повезли нас через Токио, последнюю махорку бы отдал.

— Через Токио? — усмехнулся проводник. — Ну, уж нет. Теперь вас через Токио только в крайнем случае повезет, да и то небольшими группами.

— Это почему же? Мы не бандиты и не арестанты.

Проводник, поплевывая на неумело свернутую папиросу, присел напротив Эдано:

— Так никто и не думает. А только когда первую группу репатриантов повезли через Токио, там наши железнодорожники как раз устроили забастовку. Ну, репатрианты вышли из вагонов, сели на перрон и объявили забастовку солидарности.

— А скажите, пожалуйста, вы тоже бастовали? — осторожно опросил пассажир, которому хотелось проехать через Токио.

— Конечно! У нас боевой профсоюз, — явно гордясь, подтвердил проводник.

— И это не опасно?

— Как сказать… — Лицо проводника стало серьезным. — Полиция ведь та же, да ещё и дубинки американские. Случается, что полицейским и американские эмпи помогают. У нас же теперь демократия..

— Эмпи?

— Да, американские военные жандармы. — Проводник поднялся и поклонился: — Простите за беспокойство и спасибо за внимание, мне надо идти к начальнику поезда. Прошу по составу не ходить — следующий вагон только для иностранцев, точнее — для оккупационных властей. Держитесь от них подальше, возможны неприятности…

Поезд, замедляя ход, тихо подкатил к небольшой станции. В вагоне все окончательно распределились по местам, начал складываться своеобразный дорожный быт.

Эдано и его попутчик прильнули к окну. Их внимание привлекла какая-то суетня на перроне. Служащие-железнодорожники были явно встревожены и нетерпеливо поглядывали в сторону вокзала.

«Что там могло произойти?» — подумал Эдано и тут же получил ответ на свой вопрос. Из центрального входа показалось несколько военных-американцев. Они хохотали, громко о чем-то разговаривая. Сытые, довольные, не торопясь, не обращая ни на кого внимания, они прошли в соседний вагон «только для иностранцев». Такую же надпись Эдано заметил и на двери вокзала, из которой вышли американцы. В ту же секунду поезд тронулся…

Внезапно поезд нырнул в туннель, наполнив его шумом, грохотом, паровозным дымом. Несколько минут в вагоне была полная темнота, но вот окна начали постепенно светлеть, и наконец состав выдавило из туннеля, как столбик зубной пасты из тюбика.