Эллинские поэты

Майю, горную нимфу прекрасную, с сыном любезным,

245 Малым младенцем, исполненным каверз и хитрых уловок.

Все оглядев закоулки жилища великого нимфы,

Ключ захватил он блестящий и три отомкнул кладовые:

Нектаром были они и приятной амвросией полны,

Золота много хранили внутри, серебра и блестящих

250 Платьев серебряно-белых и пурпурных нимфы прекрасной,

То, что обычно хранится в священных домах у бессмертных.

Все оглядевши места потайные великого дома,

С речью такой Аполлон-Летоид обратился к Гермесу:

«Мальчик! Ты! В колыбели! Показывай, где тут коровы?

255 Живо! Не то мы с тобою неладно расстанемся нынче!

Ибо тебя ухвачу я и в Тартар туманный заброшу,

В сумрак злосчастный и страшный, и на свет тебя не сумеют

Вывесть оттуда обратно ни мать, ни отец твой великий.

Будешь бродить под землею, погибших людей провожая».

260 Тотчас лукавою речью Гермес отвечал Аполлону:

«Сын Лето! На кого ты обрушился словом суровым?

Как ты искать здесь придумал коров, обитательниц поля?

Видом твоих я коров не видал, и слыхом не слышал,

И указать бы не мог, и награды не взял бы за это.

265 Я ли похож на коров похитителя, мощного мужа?

Нет мне до этого дела, совсем я другим озабочен:

Сон у меня на уме, молоко материнское — вот что.

Мысли мои — о пеленках на плечи, о ванночке теплой.

Как бы нас кто не услышал, чего ради спор происходит:

270 Право, великое было бы то меж бессмертными чудо,

Если бы новорожденный ребенок да выскочил за дверь,

Чтобы коров воровать. Несуразную вещь говоришь ты!

Я лишь вчера родился, ноги нежны, земля камениста.

Хочешь, великою клятвой — отца головой — поклянуся,

275 Что и ни сам я ничем в этом деле ничуть неповинен,

И не видал никого, кто украл. Да притом и не знаю,

Что за коровы бывают: одно только имя их слышал».

Так он ответил и начал подмигивать часто глазами,

Двигать бровями, протяжно свистать и кругом озираться,

280 Чтоб показать, сколь нелепой считает он речь Аполлона.

И, добродушно смеясь, отвечал Аполлон-дальновержец:

«О мой голубчик, хитрец и обманщик! Я чую, как часто

Будешь в дома хорошо населенные ты пробираться

Темною ночью, — как много народу дотла ты очистишь,

285 Делая в доме без шума свою воровскую работу.

Много и в горных долинах ты бед принесешь овцепасам,

Жизнь проводящим под небом открытым, когда, возжелавши

Мяса, ты встретишься с стадом коров и овец руноносных.

Если, однако же, сном ты последним заснуть не желаешь,

290 Черной ночи товарищ, — вставай, покидай колыбельку!

Почесть же эту, мой друг, и потом меж богов ты получишь:

Будешь главою воров называться во вечные веки».

Так сказал Аполлон. И, схвативши, понес он мальчишку.

В руки попав Дальновержца, в уме своем принял решенье

295 Аргоубийца могучий и выпустил знаменье в воздух,

Наглого вестника брюха, глашатая с запахом гнусным;

Вслед же за этим поспешно чихнул он. Услышавши это,

Наземь из рук Аполлон многославного бросил Гермеса,

Сел перед ним, хоть и очень с дальнейшим путем торопился,

300 И, над Гермесом глумяся, такое сказал ему слово:

«Не беспокойся, пеленочник мой, сын Зевса и Майи:

Время придет, и позднее найду я по знаменьям этим

Крепкоголовых коров. И дорогу мне ты не укажешь?»

Так он промолвил. И быстро Гермес поднялся килленийский

305 И побежал, поспешая за Фебом. К ушам он руками

Крепко пеленку прижал, облекавшую плечи, и молвил:

«О Дальновержец, в богах силачина! Куда меня мчишь ты?

Из-за каких-то коров, разозлившись, ты так меня треплешь.

Пусть бы пропало все племя коров! Да клянусь же, не крал я

310 Ваших коров, не видал никого, кто украл, и не знаю,

Что за коровы бывают. Одно только имя их слышал.

Дай же ты мне и прими правосудье пред ликом Кронида!»

Так, препираясь, подробно в отдельности все перебрали

Пастырь овечий Гермес с Аполлоном далекоразящим,

315 Разное в сердце имея: один — говорящий лишь правду,

Знающий верно, что сцапал того за коров не напрасно,

Тот же, другой, Киллениец, — коварно ласкательной речью

Только хотел обмануть Аполлона с серебряным луком.

Но не сумел многохитрый от многоразумного скрыться,

320 И, поспешая, шагал он теперь по песчаной дороге

Спереди, сзади же, следом за ним — Аполлон-дальновержец.

Прибыли скоро на многодушистые главы Олимпа

К Зевсу-Родителю оба прекрасные сына Кронида.

Там ожидали того и другого весы правосудья.

325 Ясен и тих был Олимп многоснежный. Толпою сбирались

Боги бессмертные после восхода Зари златотронной.

Остановились Гермес с Аполлоном серебрянолуким

Перед коленями Зевса. И Зевс, в поднебесье гремящий,

Спрашивать сына блестящего начал и слово промолвил:

330 «Феб! Откуда несешь ты богатую эту добычу,

Мальчика, только что на свет рожденного, с видом герольда?

Важное дело, я вижу, встает пред собраньем бессмертных?»

Царь Аполлон дальнострельный немедля в ответ ему молвил:

«О мой родитель! Услышишь сейчас не пустое ты слово:

335 Ты ведь смеялся, что я лишь один до добычи охотник.

Путь совершивши великий, нашел я в горах Килленийских

Этого вот негодяя мальчишку — плута продувного.

В мире мошенников много, — такого, однако, ни разу

Ни меж бессмертных богов, ни меж смертных людей не встречал я.

340 Выкрал он с мягкого луга коров у меня и погнал их

Вечером поздно песками прибрежными шумного моря.

К Пилосу он их пригнал. Но на диво чудовищны видом

Были следы их, — деянье поистине славного бога!

В черной пыли подорожной коровьих следов отпечатки

345 Шли в направленье обратном опять к асфодельному лугу.

Неуловимый же этот хитрец за коровами следом

Сам не ногами ступал, не руками по почве песчаной:

Способ измыслив какой-то особый, следы натоптал он

Столь непонятные, словно ступал молодыми дубами!

350 Первое время с коровами шел он по почве песчаной,

И отпечатались ясно следы их в пыли подорожной.

После ж того, как песчаной дороги прошел он немало,

Сделалась твердою почва; и стал на дороге не виден

След ни его, ни коров. Но один человек заприметил,

355 Как направлялся со стадом лобастых коров он на Пилос.

После того как коров преспокойно куда-то он запер,

Накуролесивши в разных местах в продолженье дороги,

С черною сходствуя ночью, залег он в свою колыбельку,

В темной пещере, во мраке. И даже орел остроглазый

360 Там рассмотреть бы его не сумел. И руками усердно,

Хитрые замыслы в сердце питая, глаза протирал он.

А на вопрос мой тотчас же решительным словом ответил: