Санин Евгений - Мы - до нас

- Звучит, конечно, правдоподобно. Князю Борису кстати любая дружина, тем более такая боевая, как наша. И с князем Мстиславом у него кажется, дружбы не получилось. Но… - князь Илья испытующе посмотрел на помощников: - А вы не подумали, что князь Борис только посмеется над вами и, получив меня, выгонит вас вон? Или даже отдаст на растерзанье смолянам? – он усмехнулся и пояснил: - Зачем ему весь я? Ему вполне достаточно и одной моей головы, чтобы отвезти ее во Владимир и заслужить дружбу князя Михаила!

Но помощники князя были не так просты.

- И то мы учли! – перебивая друг друга, принялись убеждать они.

- Как ни хитер князь Борис, а мы все же хитрее!

- Так мы и передали тебя ему!

- Сразу же, как только выйдем за ворота, сядем на поджидающих нас свежих коней и – ищи ветра в поле.

- А волка в лесу!

- Допустим… - согласился князь Илья. Неожиданная мысль о возможной свободе, словно хмельной мед ударила ему в голову: - Но ведь до ворот надо еще дойти…

- И тут все учтено! – снова взялись за свое помощники.

- Каждая мелочь!

- С этим твоим охранником уже все договорено.

- Наши люди, если что, легко справятся кинжалами в бок с дружинниками князя Бориса.

- Все сделаем ночью!

- Не рано, но и не поздно – когда все уже будут спать, а охрана решит, что ты окончательно смирился со своей участью и – ха-ха! - ждешь этого Божьего суда!

Последние слова слегка отрезвили князя и он, делая над собой небольшое усилие, спросил:

- А может, я и правда хочу его?

- Кого это – его?.. - не понял смуглый помощник

- Но ты же сам сказал только – Божьего суда!

- Да ладно тебе! – не поверил тот и принялся говорить о том, как вырос их отряд, какие крепкие богатыри появились к нем. С такими они его не то, что в какой малом городе, - над самим Киевом а то и Владимиром княжить поставят!

Слушая его, князь представил себе, как снова садится на коня, как только ветер свистит в ушах, а потом опять - звон мечей, крики воинов, свист стрел… И, как знать, может, и Гориславу удастся тогда вернуть?..

«А что? Заманчиво было бы, конечно, согласиться с ними, и, испытав еще раз судьбу, начать все сначала! – вдруг всерьез стал задумываться он, но его же собственная мысль, которая, вроде уже проскользнула и помчалась дальше, как дикий конь, вдруг остановилась и вернулась к нему.

«Испытать? Судьбу? – вдруг подумал он. – А разве она не испытывается уже сейчас самим Богом?»

Князь Илья еще несколько минут, уже не слыша, о чем продолжают говорить помощники, помолчал и, наконец, спросил:

- Все сказали?

- Да вроде бы да! – обрывая себя на полуслове, кивнул смуглый и замер, в ожидании похвалы и дальнейших указаний.

Но пленник сказал совсем не то, что тот ожидал услышать.

- Ну, а раз так, - сделал вид, что зевает в кулак князь. – То и разговор наш закончен. И теперь – уходите!

- Что? – в недоумении заморгал помощник с бледным лицом.

- Я сказал, ступайте прочь! Я… хочу спать и никуда не пойду.

Помощники переглянулись, поскребли пальцами затылки и, наконец, тот, что с бледным лицом, обреченно махнул рукой:

- Э-э, да что с ним без толку говорить? Видать, крепко отделали кистенями люди князя Бориса его голову…

- Пошли, пока нас и правда тут не признали! Что мы, другого князя-изгоя себе не найдем? – согласился с ним смуглый и напоследок с ухмылкой сказал пленнику: - А ты оставайся и жди своего Божьего суда, коли так хочешь!

Оглядываясь на всякий случай - вдруг в последний момент их князь передумает, помощники, не спеша, прошли к двери, долго-долго открывали ее, но закрыли уже зло и решительно.

Охранник с недоумением покосился на князя.

А тот, не обращая на него никакого внимания, уткнулся лицом в волчью шкуру и прошептал:

- Нет, и в этом неправда ваша, бывшие мои дружки-приятели… Я не просто его просто хочу, а – жажду!

Глава четвертая

Правда и кривда

1

Спор готов был зайти в тупик…

Дни летели, как стрелы. Словно опытный стрелок без передышки доставал их из колчана-тула и одну за другой точно пускал их в цель.

Сегодня нужно было пройти до конца первый акт пьесы.

Завтра – второй.

Послезавтра - третий…

И все это, не прекращая работ, в основном на раскопах под номерами один и два, поисков плиты небольшой группой специально отряженных для этого студентов.

И опять – репетиции, репетиции…

Молчацкий порой проявлял на них просто чудеса изобретательности. Так, когда Стас поинтересовался, а как же он будет доставать из огня – ведь костер-то будет настоящий – раскаленный кусок железа, тот сказал, что и это технически он устроит. Правда, добавил он, хоть это железо он и сделает бутафорским, Стасу все равно придется потерпеть. И может, немного обжечься. Но такова уж судьба артиста – искусство требует жертв!

Иногда на репетициях появлялся Владимир Всеволодович, и каждое его замечание, хоть и отнимало немало времени, но превращалось в настоящий праздник новых знаний и настоящих открытий.

Например, когда кто-нибудь кричал: «Ставьте сюда лавку!», академик останавливал его и спрашивал:

- А вы что, вместе со всем домом, собственно, лавку переносить собираетесь?

Встретив недоуменный взгляд, он объяснял, что лавка в русской избе всегда неподвижно укреплялась вдоль стены.

Вокруг сразу собирались актеры, подбегали другие студенты, и Владимир Всеволодович начинал объяснять:

- Иное дело скамейка! Вот у нее действительно есть ножки, и ее можно передвигать! А теперь их стали путать, и бывает, что герой какого-нибудь исторического, простите, бестселлера сев на лавку, встает со скамьи!

Студенты смеялись, Стас мотал это себе на приклеенный ус, а Владимир Всеволодович продолжал:

- Между прочим, по тому месту, которое определял хозяин пришедшему гостю, можно было определить, как он к нему относится. Если с пренебрежением – то вот тебе скамья, или, как теперь говорят, скамейка. Ну, а если с почтением, уважительно, то, пожалуйста, на лавку!

Та же судьба касалась ключей, замков, домашней утвари и особенно того, что осталось от воинского оружия…

Если же кто называл футляр для хранения стрел колчаном, то Владимир Всеволодович был просто в праведном гневе:

- Как вы можете, ставя драму о временах конца одиннадцатого века, употреблять татарское слово «колчан», которое, к тому же, вообще впервые появляется в письменных источниках 1589 года?! В древней Руси стрелы всегда носили в «туле»!

И тут начинался долгий разговор о самом луке, тетитиве, стрелах…

Оказывалось, что в древней Руси существовала даже такая мера длины, как «стрелище» или «перестрел».

- В том же одиннадцатом веке ее определяли по принципу «Яко муж дострелит»! – пояснял академик и на вопросы, какова же была дальность стрельбы, охотно отвечал: - Если говорить просто о дальности, то она достигала порой полукилометра, а то и больше. Что касается, стрельбы на поражение, то рекорд принадлежит английскому королю Генриху Восьмому – 220 метров. Рядовые же его подданные стреляли намного скромнее, чуть больше 90 метров. Зато на Востоке даже заурядные стрелки вели прицельную стрельбу на 150 метров.