Санин Евгений - Мы - до нас

- А мы? – ревниво принялись уточнять студенты.

Тут Владимир Всеволодович довольно усмехался и, словно спохватившись, отвечал:

- А разве я забыл сказать, что «перестрел», а это именно стрельба на поражение – равен 225 метрам!

- То есть то, что у кого-то было рекордом, для нас являлось нормой? – дружно радовались студенты. - Знай наших!

- Да и сами луки наши русские мастера изготавливали не хуже, если не лучше, чем в других странах. В летописи 1444 года прямо говорится, что из-за великого мороза татары не могли воспользоваться своими луками. А наши же воины, как ни в чем не бывало, стреляли в своих врагов. И вообще, тетиву берегли, как зеницу ока. Натягивали ее только непосредственно перед боем, берегли от сырости, а во время сильного дождя даже речи не могло быть о стрельбе! Известен случай, причем, не один, когда войско терпело поражение из-за того, что тетивы размокали так, что невозможно становилось стрелять…

Когда же речь заходила о стрелах, то тут вообще академик мог говорить до вечера. О том, что они были самыми разными – и на рыцаря в броне, и на легковооруженного воина, и на его коня, а чтобы сразу определить, какая стрела нужна в данном случае, их оперение окрашивали в разный цвет…

- Или кто скажет мне, - вдруг сам, хитро улыбаясь, спрашивал Владимир Всеволодович: боевые топоры у нас были легче, чем обычные бытовые, или тяжелее?

- Конечно тяжелее! – даже удивляясь наивности такого вопроса, рубил с плеча Ваня, и в ответ слышалось:

- А вот и нет! Боевые топорики были небольшими и легкими, даже летописец говорит о них: «топоры легки!» Это для лесоруба нужен тяжелый топор, чтобы удар был сокрушительной силы, а такой тяжелый топор дает противнику возможность увернуться и поразить тебя, скажем, копьем или саблей…

Тут беседа без перехода переходила на мечи, копья, палицы, кистени, которые во времена Мономаха были грозным боевым оружием, и лишь после стали непременным атрибутом разбойников-татей.

Наконец Молчацкий не выдерживал, хлопал в ладоши, объявляя конец антракта. Репетиции возобновлялись. Но… Владимир Всеволодович опять слышал какую-нибудь историческую неточность, и все начиналось сначала…

Особенно взволновался он, когда узнал, что Молчацкий хотел, чтобы князь и дружинники во время всей постановки появлялись на сцене в доспехах.

- Да вы понимаете, что это только в кино воины того времени везде и всюду ходят в кольчугах и латах! – горячо стал доказывать академик. - А на самом деле доспехи возили в обозах и надевали только непосредственно перед самим сражением. Бывали случаи, что неприятель благородно ожидал, когда его враг, так сказать, экипируется прямо у него на виду!

- Но, Владимир Всеволодович… ведь так же гораздо интереснее и колоритней, чем просто в портах и рубахах! – разве что не стонал, пытаясь доказать свое режиссер, но в ответ слышалось непреклонное:

- Нет, нет и нет! То, что вы предлагаете, это – вопиющее нарушение исторической правды!

Спор готов был зайти в тупик, но, к счастью, у Молчацкого вовремя нашелся, как оказалось, неоспоримый аргумент.

- Ну, а если дружина такого князя, как Борис Давидович у ворот, и сам он со своими людьми находится в городе? – спросил он.

- Это, в виде исключения, конечно, допустимо, - подумав, согласился, наконец, академик. – И даже, пожалуй, так оно и должно быть на самом деле! Ведь князь Борис хитрый враг, а уж если он рядом, то надо все время быть настороже!

К началу второй недели репетиций многие уже сроднились с пьесой, и, употребляя наряду с современными – древние слова, жили одновременно, сразу как бы в двух разных эпохах.

За приглашенных и давших согласие приехать на генеральную репетицию известных актеров, играл Молчацкий. Он все реже подделываясь под Станиславского останавливал студентов и кричал им: «Не верю!..» Благодаря его стараниям у всех все начало получаться. Кроме, казалось бы, тех, у кого не должно было быть никаких проблем – Людмилы и Стаса… Людмила старательно выполняла все, чего требовал от нее режиссер. Стас тоже соблюдал все мельчайшие исторические детали, научился искусно делать свой голос старше, но, как ни старался заботливо и нежно относиться к своей любимой невесте - ничего из этого у него не получалось.

Наконец, Молчацкий, не выдержав, остановил однажды репетицию, отозвал Стаса в сторонку и сказал:

- У вас с Людмилой две главные роли, а вы играете, простите, как… манекены! Запорем же весь спектакль! – Он помолчал и просительно посмотрел на Стаса: - Может… вернем на сцену Елену?

- Нет… - даже не думая, упрямо замотал тот головой. – Об этом не может быть даже речи!

- Ну тогда постарайся увидеть в Людмиле Гориславу! – попросил Молчацкий. - И у вас, поверь, сразу же все получится!

- Хорошо! – вздохнув, пообещал Стас и невольно покосился в сторону как всегда хлопотавший на кухне Лены.

Виделись они теперь с ней только во время обеда. Ужин для паломников приносила ее мама или брат.

Ваня не раз пытался выяснить, в чем дело, начинал горячо защищать сестру, рассказывая, как она ждала его, как отвадила всех местных ухажеров, как целых пять дней бегала встречать поезд, прежде чем Стас дал сообщение о своем приезде…

Стас каждый раз отмалчивался или уводил разговор в сторону.

И у них с Леной оставались только недолгие мгновения, когда она во время обеда передавала ему миску с супом, которая каждый раз дрожала над столом, и неизвестно еще по чьей вине больше – ее или Стаса…

Сама Лена словно закаменела и ни с кем не общалась. Да и к ней стали относиться с какой-то прохладцей. Даже Юля и та, процедив однажды с презрением: «Святоша!», больше не подходила к ней. Да у нее особо и не было времени подходить. Новостей становилось все больше – Владимир Всеволодович обзванивал, приглашая все новые коллективы, из многих городов уже сами звонили желающие приехать на юбилей, а надо же было узнать все!

Так пролетела одна неделя… замелькала вторая…

И все это продолжалось до тех пор, пока не случился маленький казус, имевший такие большие последствия, что Владимир Всеволодович слег в медпункт, а студенты все, как один, отправились на поиски плиты.

2

Стас растерянно взглянул на академика и ужаснулся…

Произошло это так.

Сделав в райцентре копию плиты такой, что издалека ее невозможно было отличить от настоящей – даже все выщерблины были на месте, Молчацкий установил ее на прежнем месте и куда-то ушел по своим делам.

Кто-то из студентов, увидев плиту, ахнул «Мозаика нашлась!», оказавшаяся поблизости Юля моментально разнесла эту весть по всем участку. И тут раздались такие громкие крики, что, услышав их, Владимир Всеволодович тут же выбежал из своей палатки, а завхоз, наоборот, нырнул в свою. Но если завхоз вышел с явно облегченным лицом оттого, что у него ничего не пропало, то академик, подойдя к плите, всмотрелся в нее, схватился за сердце и стал медленно оседать на землю. Хорошо, что рядом были поддержавшие его студенты, и быстро приехала вызванная по мобильному телефону машина скорой помощи.