Шарль Вильдрак - Мило

— Теперь Тереза побудет здесь, а ты, Мило, можешь идти домой. Ты славно поработал. Иди! До завтра!

Мило натянул на себя куртку, берет и попрощался со всеми. Свежий воздух и шумные улицы сначала ошеломили его. И хотя он устал, ему захотелось пройтись пешком. Ведь еще не поздно, решил он, и по дороге домой можно поразмыслить над прожитым днем.

«Сейчас, когда я уже закончил работу и совершенно свободен, — рассуждал Мило, спускаясь по Римской улице, — меня огорчает только то, что завтра, послезавтра и каждый следующий день до самого отъезда в Шато-Ренар придется ходить в этот противный ресторан!..

Но ведь, в конце концов, ничто меня здесь не удерживает; если я увижу, что работа эта мне не по силам и что я не могу все время находиться в кухне, то сам скажу об этом мадам Сольес, и она первая же настоит, чтоб я распрощался с рестораном…

Но ведь Анжела чувствует себя на кухне вполне сносно и проводит там куда больше времени, чем я! И хозяйка тоже! А Юлия и Тереза? Они же, как заводные, обслуживали в течение полутора часов сразу четверых или пятерых посетителей, а сейчас все еще убирают столы и перетирают посуду!.. Они-то не жалуются! Они просто выносливее меня… Они просто к этому привыкли. Что ж, мне тоже надо только привыкнуть.

Может, они любят свою профессию? Да разве это возможно? Они, скорее всего, любят получать чаевые да болтать с разлюбезными завсегдатаями; никто не поверит, чтобы им нравилось перетирать посуду; я, например, с удовольствием вытираю ее для мадам Одибер только потому, что мне приятно оказать ей услугу, да и дело это отнимает у меня не больше четверти часа. Фиорини говорил мне, что стоит ему вспомнить о пользе своей работы, как он может просидеть над ней целый день… Очевидно, вытирать посуду тоже занятие полезное, и в часы «пик» я проделывал это весьма охотно, ибо думал не о том, что надо ее перетирать, а о том, как бы побыстрее обслужить посетителей. Я смотрел, как на буфете тают и вновь вырастают кучи тарелок. Когда у меня требовали, например, пять тарелок, я давал их и успевал приготовить новые. Я выиграл сражение, как говорит Фиорини, и не чувствовал ни малейшей усталости. Но что же будет потом? Эти горы тарелок, которые надо перетереть! И нельзя даже присесть! И этот запах!»

Когда Мило подходил к Старому порту, он вдруг с тревогой подумал: что он скажет о проведенном дне Сольесам и Одиберам? Может, пожаловаться? Не скрывать своей усталости, намекнуть, что выбился из сил? На какое-то мгновение он было поддался искушению. Но самолюбие перебороло эту слабость.

«Нет, — решил он, — надо быть стойким! Сколько раз я твердил, что хочу работать, и мадам Одибер наконец нашла для меня место. Поэтому я должен показать им — по крайней мере, в первый день, — что я вполне доволен; и если даже со временем придется признаться, что работа эта нелегка, я все равно буду сражаться до конца! Кстати, теперь я могу написать папе, тетушке, Тэсто и Полетте Бланше, что в Марселе я нашел возможность заработать себе на жизнь. Правда, я напишу им попозже, перед отъездом в Шато-Ренар. И тогда все поймут, что я парень смелый и сообразительный».

Эта ничтожная капелька тщеславия укрепила его чувство долга.

Улыбаясь, он вошел к Сольесам. У них оказались и Одиберы. Увидев их всех, Мило бодро крикнул:

— Добрый вечер!

— Ого, у него что-то торжественный вид! — засмеялся Сольес.

И мальчишку засыпали вопросами:

— Ну как, Мило?

— Ты доволен?

— День прошел хорошо?

— Очень хорошо, — ответил Мило.

— Расскажи, чем ты занимался.

— Я работал не покладая рук целых десять часов, — гордо вскинул голову Мило, — но это меня не пугает.

Он сцепил пальцы, посмотрел в потолок и добавил, смеясь:

— О-ля-ля! Вы не представляете себе, сколько я вытер посуды! Трудился с полудня и до пяти часов без отдыха! Через мои руки прошла, наверное, тысяча тарелок!

— У них в ресторане максимум триста тарелок, — весело заметила мадам Одибер, — так мне сказала сестра.

— Может, и так, но ведь мыли их по нескольку раз, — не сдавался Мило.

— Ну ладно! — заключил Одибер. — Я рад, что ты доволен. А то я, признаться, боялся за тебя. Недаром мне всегда казалось, что мытье посуды в ресторане — самое скучное занятие.

— Да помолчи же! — шепнула ему жена. — Не отбивай у парня охоты к работе.

Конопатчик заметил свою оплошность и поторопился исправить ошибку:

— Впрочем, это такая же работа, как и любая другая!

«Одибер прав, — подумал Мило, — это самое скучное занятие». Однако он набрался духа и возразил ему:

— Но я же не мою посуду, я только вытираю ее!

Последующие дни оказались для Мило еще тяжелее, чем первый. Да это и не удивительно: первоначальный и весьма сомнительный пыл быстро угас; втягивался он в работу с трудом, хотя и должен был бы стараться изо всех сил.

Только утром он чувствовал себя сносно. Но это весьма относительное удовольствие омрачала мысль о полуденной горячке.

Грустно ему было, когда тащился он по утрам в свой ресторан. Грустно потому, что погода стояла лучезарная, воздух был мягок и прозрачен и Старый порт да и весь город расцветился первыми приметами наступающей весны.

Пока Мило еще нравилось расставлять приборы на чистые столы. Но вскоре он стал делать это один, ибо мосье Сириль, пользуясь его присутствием, поручал Юлии и Терезе какую-нибудь другую работу. Однажды хозяин основательно отругал Мило за то, что он забыл положить на столы ножи. С того дня эта забавная игра превратилась для Мило в тяжкую повинность.

Его возраст и положение «помощника» позволяли каждому командовать им и заваливать его целым ворохом мелких поручений.

— Мило, — просила Анжела, — сбегай во двор и принеси мне мусорное ведро.

— Мило, — говорила Тереза, — достань мне белый фартук из бельевого шкафа.

— Мило, — заявлял хозяин, — у меня кончились сигареты. Слетай-ка в табачную лавку.

— Мило, — приказывала хозяйка, — пойди купи мне килограмм крупной соли.

— Послушай, Мило, — просила Юлия, — если ты берешь эту губку, то всегда клади ее на место.

Если за столом не хватало хлеба, воды или тарелок, то посылали за ними только его.

Подобная «услужливость» не проходила ему даром: он вскоре заметил, что от этих вечных метаний к концу дня у него подкашиваются ноги. Он становился каким-то вялым, невнимательным, в ушах звенело. В эти минуты его постоянно унижали, говоря: «Не спеши, голубчик, я подожду!», или: «Может, у тебя кровь застыла в жилах», или же: «Очень хорошо! Раз уж тебе так не хочется, я сделаю это сам». Тогда, задетый за живое, он со вздохом бросался выполнять приказание или просьбу.

На третий день он уже не обольщался мыслью, будто во время завтрака у него всегда будет в запасе чистая посуда. Последовав совету Юлии, он попытался сначала сушить тарелки, а потом уже их вытирать. К сожалению, он проделал этот эксперимент в то время, когда на буфете не было чистой посуды.